В старой хрущевке на окраине города было привычно тихо. С лестничной площадки то и дело доносился топот спешащих ног, но все шли мимо обшарпанной двери на втором этаже. Когда-то в этой однокомнатной квартире кипела жизнь. Когда-то, лет двадцать назад. А сейчас даже чайник на плите молчал. Молчал он уже шестой день.
В прихожей у коврика понуро стояли залатанные бурки*. Серое уставшее пальто свисало с тумбы. Паркет потертой тропою вел на крошечную кухню. Забытая на столе чашка, три карамельки, в вазетке подсохшее варенье. Холодильник ворчал и временами подрагивал, словно старик в полудреме. На подоконнике толпились горшки с фиалками, пара мохнатых лап и мокрый собачий нос.
Жулька встречала солнце. Проснулась, как всегда, чуть свет, побежала на кухню и сразу к окну. Росту в ней было мало, оттого она едва могла уцепиться за край подоконника передними лапами да сунуть свою морду меж цветочных горшков. Еще пара минуточек, и первый лучик из-за горизонта пробьется к окну, да мазнет теплом влажный нос. Такой вот своеобразный ритуал. Дань новому дню.
Было время, когда Жулька и не рассчитывала на такую роскошь. Брошенная в картонной коробке посреди лютого февраля, собачья душа и не надеялась обрести дом или хотя бы завтра. Сжимающая горло горечь воспоминаний норовила вырваться наружу протяжным воем. Но нельзя. Осторожный взгляд упал в комнату. Баба Нюра сидела в кресле, закрыв глаза. «Спит хозяйка, нельзя тревожить!» – говорила сама себе Жулька.
В животе снова заурчало. Собака мотнула головой, смахивая наваждение голода. Так захотелось залаять, попросить хоть кусочек. Но нельзя. Придет соседка из седьмой квартиры и будет ругаться на нее, на бабу Нюру и на «чертовых капиталистов». Хотя Жулька и знать не знала про последних, но соседка всегда их упоминала. Снова к горлу подкатило желание завыть. Нельзя!
Жулька легла у ног старушки, обреченно сложив голову на лапы. По выцветшим обоям торопливо бежал паучок, минуя одинокий черно-белый снимок в пыльной рамке. С портрета суровым взглядом смотрел куда-то вдаль мужчина в военной форме. Это дед Захар. Баба Нюра рассказывала о нем Жульке, когда на экране телевизора что-то громыхало и говорили о войне. Он был военным. Что это значило и почему хозяйке было грустно, хвостатая не знала. Но чувствовала. Чувствовала эту горькую тоску, щемящую скорбь и бескрайнюю грусть. Снова захотелось выть. Нельзя…
Полуденное солнце залило комнату. Суета за пределами квартиры унялась. Жулька в очередной раз взглянула на хозяйку. Баба Нюра все так же сидела в кресле. Байковое одеяло укрывало ноги, в руке все так же был зажат нераспечатанный конверт. «Спит». Зубастая пасть вяло зевнула, мокрый нос ткнулся в окоченевшую ладонь.
В старой хрущевке на окраине города с последним вздохом раздался долгий, наполненный нестерпимой болью и отчаянием вой. И все равно, что нельзя.
*Бурки – разновидность теплых сапог для холодного климата, голенище изготовлено из фетра или войлока, были распространены в СССР в 1940 — 1960-х годах.
Автор Эльвира Бик
ГЛАВНАЯ 