Прочерк

В графе ФИО мне поставили прочерк. Стержень вошел с усилием, бумага вздулась бороздой. Контролёр в задрипанном костюме с засаленными локтями провел ручкой от края до края, подул на чернила и пододвинул бумагу к краю стола.

— В первую смену ты пустое место. — глухим басом отозвалась сутулая фигура у двери. Там она стояла, вмуровывая себя в стену. На рукаве чернел номер семь, под ним ярко-красными нитками вышито: Старшак.

В кабинете воняло мокрой спецовкой, проржавевшими балками и кислым порошком. Он лежал у порога серой полоской. От него во рту сохло, будто кто-то насыпал туда мел и заставил пережевать. Я сглотнул, горькая слюна протекла по гортани.

Старшак это подметил. От его сухого лица человека, что спит стоя и ест когда придется, по спине пробежала изморозь.

Контролер повертел ручку в пожелтевших от курева пальцах, откинулся в кресле, то несчастно пискнуло.

— Контракт типовой. Наряд ночной. Испытательный срок одна смена. Оплата фикс плюс премия по факту выполненному. Осталось только подписать.

Контролер перевернул лист, я схватил ручку и поставил свои каракули. Рука дернулась проверить, но контролёр прижал лист ладонью.

— Не лапай тут.

— Я хотел посмотреть.

— Нет парень, ты не хочешь смотреть. Инциденты случались. Всякие.

Он достал жестяную бирку на шнурке и швырнул мне. Та больно вонзилась в мою грудь острым краем и отскочила, плюхнувшись рядом с подписью.

— Твой значок. Потеряешь — вычтем из премиальной части. Остальной инвентарь так же. Терять не советую.

На бирке был номер семь и маленькая выбитая метка, похожая на рыболовный крючок. 

— Что это.

— Страховка на случай всяких…инцидентов.

На последнем слове контролёр закинул руки за голову, усмехнулся.

Старшак отлипнул от стены, отряхнул спину от побелки.

— За мной, приоденем тебя.

Форму выдали пережившую лучшую жизнь и воскрешенную чей-то злой иголкой. Куртка жесткая и засаленная по краям, висела на мне тяжелым мешком.

На груди белел прямоугольник чистой ткани, обрамленный усиками белых ниток. Я зашершал по следу пальцем.

— Лучше привыкай сразу, проще жопой съесть арбуз, чем дождаться замены. — сказал рыжий, с разбитым носом и руками в мелких ожогах, на груди красными нитями: Шумахер. — У нас форма в ходу дольше людей.

В раздевалке всего было пятеро, кроме меня. Старшак, Шумахер, высокий молчун с длинными руками, пузатый с красной толстой шеей, и молодой вертухай с биркой Пройдоха. Его весёлые глаза оценили меня и окрестили Засранцем. Все остальные подхватили.

Старшак снял с крючка очки. Черные линзы местами исцарапанные, дужки исходили от красных несмываемых пятен.

— Надеть и не снимать до конца смены. 

У стены что-то замычало. Там висел плотно набитый мешок. Он вновь колыхнулся и заблеял.

— Не кусается, — сказал Шумахер.

— Оно живое?

— А шут его знает. Сколько себя помню, требухой болтается, разные звуки издает. Как-то раз даже кричало ребенком.

Я надел очки. В глаза полыхнуло холодом, дужки больно вцепились в виски. 

Мир стал бледнее. Лампа заткнулась, мерзкий привкус мела исчез. Я выдохнул.

Старшак подошел.

— Очки не сымать. Заляпало — кричишь. Сам не смываешь. Если кто зовёт — молчи. Если знакомым голосом, тем более. Имя не называй свое, лучше даже не думай, у всех тут клички. В мешок без команды ничего не перекладывать. Детские голоса услышишь — замри. Остальное по ходу объясню. — Он обвёл глазами бригаду. — И последнее. К вам, раздолбаем, это тоже относится. 

— Да все путем шеф, не первый раз. — дернул плечом Пройдоха.

— Твое понял нам в копеечку вылилось. А мне в кучу бумагомарательства и в объяснения начальству, почему это мой идиот стал подбрасывать вопящую монетку.

Я хотел спросить, почему нельзя про имя, про детей, про жёлтую линию. Но язык мне не подчинился, из моего рта выдавилось глухое мм. 

Мешок на стене отрабанил дробью. Сердце дернулось ему в такт.

Во дворе нас встретил серый фургон без номеров.

Мешки закинули первыми: блеющий отдельно, на верхний крюк, пустые небрежно к двери. Шумахер пристегнул последний, мотнул головой на место рядом. 

— Твое место, Засранец. Ты сегодня подающий.

— Почему?

— Скоро поймешь.

Внутри пахло жженой резиной, солью и застарелой кровью. Пол изрыт чьими-то когтями. Машина резко дёрнулась. Блеющий мешок тихо ударился о стенку, и из мокрой складки у горловины мне послышалось имя.

— На первой смене всем кажется, что их зовут. — гоготнул Пройдоха. 

— А потом?

— А потом привыкают или не возвращаются. 

Первый адрес был у обычной панельки. У подъезда горела лампа больным желтым светом. По ступенькам струилась вода.

— Этаж два, квартира шесть. — Старшак пробежался по планшету. — Остаточные образы.

— Плевое дело. — сплюнул на пол Шумахер, заглушив мотор.

— А что это? — спросил я.

— Да грязь всякая.

Между этажами сидела женщина в халате, мяла мокрую наволочку. 

— Там Валера. Он вчера…умер. Утром забрали. А сейчас…В ванну зашла. А он. Весь белый. Я выбежала. Закрыла. Он просит все открыть, говорит, холодно и голодно. — навзрыд протараторила она.

— Не слушать, не думать, не говорить — сказал Старшак, не глядя на неё. 

Она схватила его за рукав, он шагнул так, что рука прошла мимо.

— Он же мой муж.

Пузатый, проходя, прошептал:

— Уже нет.

Обивка двери разбухла от воды. В прихожей плавали плюшевые тапки и маленькая резиновая уточка без головы. Струйки воды ползли вверх по обоям тонкими жилками. Из ванной в конце коридора стучали. Вежливо и тихо.

— Лен. — сказал голос из-за двери. — Открой пожалуйста. Голодно и холодно.

Старшак разложил поперёк коридора жёлтую ленту, рассыпал щепоть серого порошка. Он зашипел, вода отступила.

— Засранец. Нижний край мешка держишь. Руки внутрь не совать. Услышишь что зовут, морду кирпичом и сделай вид что не слышишь.

Молчун дёрнул дверь. Из ванной вывалился холод залез под куртку, под очки, в рот. В ванне стояла чёрная вода. Над ней плавало распухшее тело цвета мела. Одинокая рука лежала отдельно на плитке и отбивала дробью по кафелю.

Я присел. Вода не смердела трупом. Пахло теплым хлебом, капустой и чесноком. На ладони руки открылся рот, маленький, с мокрыми губами и острыми зубами. Он произнёс слог. Я не расслышал, под ребрами что-то качнулось.

— Рот закрыл. — гаркнул на меня Старшак.

Я понял, что губы у меня раскрыты.

Старшак бросил в ванну порошок. Вода зашлась пузырьками, рука выгнулась, пальцы скорежелись и захрустели. Я накинул мешок на руку. Оно ударило в ткань изнутри. Ткань резала пальцы, тянула вниз.

— Скажи. Скажи. — металлический голос из мешка бил по перепонкам. 

Мешок дёрнулся последний раз и осел.

Тело щедро засыпали порошком, оно быстро растворилось. На дне лежала ржавая пробка, волосы и голова той самой уточки. Уже сухая.

Женщина на площадке выла.

Старшак вручил ей визитку.

— Сутки в квартиру не заходить. Если негде переночевать, звонить по этому номеру. Вам койку выделят.

Она посмотрела на мешок. Никто не ответил.

У фургона старший открыл планшет, задержал ручку у строки с моим номером. Краем успел увидеть плюсик. Внутри стало чуть теплее.

Фургон свернул к старому комплексу обнесенному бетонным частоколом. Его длинные корпуса чернели выбитыми окнами.

В одном мелькнул свет, за ним сгорбленная фигура. Поманила.

Рука сама потянулась к очкам. Молчун больно ударил по пальцам.

Я моргнул. Ни света, ни фигуры, только ветер играл ветками. А блеющий мешок на крюке заколотился сильнее.

На воротах красовалась табличка. «Объект обработан»

Шумахер прочитал и почесал за затылком.

— Обожаю это их обработан. Вечно нашему брату свинью подкладывают. 

— Кто подкладывает? — спросил я.

Старшак уткнулся в планшет. 

— Да ублюдки из Ведра. Элита мать его. — Шумахер отпустил руль, пошевелил в воздухе двумя пальцами. — А мы так. Пчёлки рабочие. Быстро настреляют и сваливают, а нам через день за ними дерьмо подчищать.

В машине стало тихо. Мотор заглох.

— Тут Ровный работал. Хреновы наши дела. — не поднимая глаз из планшета произнес Старшак.

— Почему? — поинтересовался я.

— После него вечно подчищать. — продолжил Шумахер, прикуривая сигарету. — Но вот только Ровного не посылают на обычную шушеру.

Двери главного здания встретили нас изгрызанным дерматином и следами когтей. Все на уровне груди и их было много.

— Пройдоха, ты страхушь и пасешь Засранца. — Сказал Старшак и вручил мне пустой мешок с красной лентой. — Мешок на пол не ставить, не ронять. Захочешь упасть, падай сам и на себя мешок.

Внутренности коридоров разили мокрой землей и бумагой сцепленной дешевым клеем. Стеллажи рядами, папки раскрывались сами, листы свисали вытянутыми языками. Архив шуршал. Сначала я думал бумага. Потом понял: шуршат подражая именами, фамилиям.

— Иванов. Крылов. Зайцев. Номер семь. Прочерк.

Я вздрогнул.

Впереди мерцал серый свет. За обитым войлоком столом сидела перекошенная фигура в спецовке. Спиной к нам, голова опущена. 

— Ты что тут… — выкрикнул Шумахер. 

Старшак вмазал тыльной стороной ему по рту и приложил палец к губам.

Я смотрел через очки. Фигура была просто фигурой. Стекла глушили свет и перешептывание бумаг. 

Папка в его руках раскрылась сама, он заговорил ровным мертвецким тоном. 

— Объект обработан. Остаточная активность отсутствует.

— Отпечаток. — отрезал Старшак. — Всем заткнуться. 

Фигура подняла голову. Лица не было, листы бумаги склеенные вместе. Там где должен быть рот стоял восковой оттиск печати.

Верхний лист отслоился, спланировал на пол и вспыхнул зелёным, не долетев. За ним второй. Третий. Под ними обнажились кости пестревшие синевой печатей.

Стеллажи дрогнули. С полок поползли листы, медленно паря разворачивались к нам лицевой стороной. На каждом проступала одна и та же разлиновка. Фамилия. Дата. Причина. Подпись.

В графе фамилии у всех стоял прочерк. Ровный и продавленный.

Под ребрами засосало. Очки вмиг налились свинцом, холод вновь впился в глаза. На миг показалось, что если не сниму — задохнусь. Стекла покрылись каплями воды, я взялся за край оправы протереть.

Пальцы уже поддели ободок. Стёкла сползли на нос. В щель сверху влез мир. Свет лизнул край сетчатки. Пройдоха рядом, под спецовкой жаркий, живой, и что-то во мне развернулось ему навстречу.

Он оказался сбоку, ладонью вбил очки обратно. Стёкла ударили по переносице. Мир захлопнулся, схлопнулся в бледное.

— Жить надоело? — выпалил он и затряс пальцами, будто обжегся. 

Фигура поднялась, стала выше на метр. Бумага под спецовкой шуршала, оседала, наползала заново. Только восковая печать там, где рот, и края листов шевелились, как губы.

“Прочерк”

Печать лопнула. Из неё, разворачиваясь на ходу, метнулся длинный бумажный язык. Я не успел отшатнуться. Край скользнул по щеке, рассек до крови. В прорези языка открывались всё новые рты, и каждый тянул ко мне. 

Старшак бросил порошок.

Архив взвыл сухими бумагами. Стеллажи опрокинулись разом, листы сорвались с полок и понеслись на нас. Лезли в лицо, липли к куртке, резали щёки тонкими краями.

“Имя. Имя”

Во рту появился соленый привкус.

— Не отвечать. — рявкнул Старшак. 

Я не отвечал. Мешок в руках набух, будто в него сыпали мокрый песок. Изнутри, на ткани, проступали слова. Листы звали меня.

“Прочти”

Глаза сами поползли по строкам.

На ткани проступали слова: “Принять”. “Вернуть”. “Использовать”. “Списать”. 

Меня потащило за линию. Молчун навалился на мешок плечом.

Не знаю, сколько я держал. В какой-то момент свет погас, человек за столом исчез, мешок осел. Молчун затянул горловину, пузатый поставил пломбу. Шумахер сел на пол и выругался так тихо, что это было почти молитвой.

У выхода я оглянулся. На столе лежал один лист. Через очки я не видел текста, но почему-то знал, где строка ФИО. Была пуста.

До рассвета оставалось немного. Небо над корпусами посерело. Блеющий мешок в фургоне бился о крюк всё чаще. Пустой остался один.

Пузатый сполз на ступеньку фургона, закрыл лицо руками.

— Все. В отпуск. К херам собачьим подальше.

Пройдоха вдруг рассмеялся, коротко и нервно. Подошёл ко мне. Я стоял у борта. Руки дрожали, очки сидели криво, но на месте.

— Ну что, Засранец. С посвящением тебя. — Рука стукнула меня по затылку, мягко по-дружески.

Потрепанные дужки не выдержали, очки полетели вниз. Тихо стукнулись об асфальт.

В глазах заплясали огни. Моргнул. Огни шли от живых тел. Пять теплых тел. 

Соль в крови, страх под сердцем. Язык высунулся сам, облизал губы.

Пройдоха ещё улыбался. Рука висела в воздухе, там, где был мой затылок.

Кто-то произнёс первый слог. Имя, которого я не помнил. Может, мешок в фургоне. Может, я сам.

Тело двинулось раньше, чем я подумал. Медленно, неуклюже, будто продираясь через тину. Меня тянуло к теплу.

Пройдоху сорвало с земли и кинуло на борт. Плечо вошло в металл. Тепло в его горле качнулось и стало течь.

— Мешок придурки. — крикнул Старшак, бросая в меня горсть порошка. Шумахер рванулся к фургону.

Серый круг лёг, вспыхнул ослепительно белым. Я зашипел и отступил на полшага. 

Шумахер был у фургона раньше, чем я повернул голову. Пузатый заходил сбоку с тяжеленным ремнем. Молчун встал с другой стороны, отрезая меня от ворот.

Ремень лег мне на грудь, задымился. Я рванулся боком. Второй ремень впился в руку. Я рванул на себя, рука Пузатого легла мне в ладонь. Раздался хруст и крик.

Шумахер в то время достал мешок и швырнул в меня. Ткань хлопнула меня по лицу. Блеяние резало уши. От мешка разило солью и мною. Ткань потянула внутрь. Мышцы трещали, кости гнулись не туда. Из меня вышел сдавленный рык. Бирка на груди жгла, вдавливалась в кожу, проедая путь внутрь.

Меня тащило вниз, соль сожгла лицо. Мешок втянул меня на половину. Темнота, соль, тяжесть. Тут было хорошо.

Навалились ремни. Последнее, что я увидел, как Старшак затягивает последнюю стяжку.

— Говорил я вам придуркам, читать внимательнее инструкции. 

Фургон встал у ворот депо под утро. Задние двери открылись, впустили ровный ламповый свет.

Тяжелый мешок, перетянутый ремнями крест-накрест, выгрузили на скрипучую тележку. Иногда ткань у горловины вздрагивала. Ремни держали исправно.

За стойкой сидел дежурный — молодой и скучающий парнишка, с кружкой остывшего кофе. 

Старшак протянул планшет, дежурный мазнул сканером. Пискнуло.

— По наряду вышло пять штатных и один допущенный.- Он листал журнал, не поднимая глаз. — А по итогу вас трое и где допущенный?

Старшак пнул тележку носком сапога.

— Тут. Срыв был.

Скучающее лицо дежурного вяло осмотрело мешок и он протянул бланк.

— Остальные?

— Один двухсотый и один трехсотый. — Старшак расписался не глядя.

— Трехсотый в сознании?

Из фургона Пузатый устало бросил:

— Да иди ты.

Дежурный записал.

— Порча допущенного, окей. А что по инвентарю. Ограничитель повреждён?

— Стекло треснуло.

— Что-ж. — Он отложил один бланк, подтянул другой. — Списание за счет вашей премиальной части.

От фургона коротко, нехорошо засмеялись.

— Какой долбоящер придумал вешать всё на дужки? Они же слетают, если рядом перднуть.

— Претензии в департамент разработок и инноваций.

Дежурный тиснул печать. Влажно чавкнуло.

— Выгружайте. Отправим на перепрошивку.

Тележку покатили вглубь, мимо шкафов, мимо стены со списком выбывших. Старшак поставил крестик. Перекрестился.

Мешок на тележке ещё раз дрогнул. У горловины, из складки, выдавился звук короткий, мокрый. Почти слово.

Никто не обратил внимания.

Ручка дежурного дописала строку. В графе ФИО он вывел прочерк.