Шелест

Новая партия на прочтение — почти мертвая, завалялась на складе. На обложке худая девушка с глубоким декольте. Мэри Рид «Очарованная дурманом»: неудачный шрифт, название книги сливается с фоном.

Нужно оценить, подлежит ли партия восстановительному чтению или отправится на кладбище.

Даже сквозь защитную маску ощущаю гнилостный запах. Страницы под пальцами скользкие, липкие. Смотрю на год издания: тридцать лет назад. Судя по скорости разложения, шансы на реанимацию низкие.

Выхватываю в тексте слова, складываю в предложения. Хуже всего, что нужно вовлекаться в историю эмоционально, иначе книгу не спасти. Чертов номер три! Перед каждой сменой мы тянем жребий по жанрам, и вот пятый раз подряд мне достается женское фэнтези. Начинаю подозревать, что этот шут переписал алгоритм жеребьевки — сам он стабильно вытаскивает детективы. 

Впрочем, от работы это меня не избавит. Возвращаюсь к абзацу, который прочитал, но не осмыслил. Девушка по имени Мария скачет на коне. За поясом у нее меч, в сумке — важный артефакт. Нужно доставить его…

Трупные пятна ползут по странице, перекрывают слова, меняют смысл. Запах становится сильнее, у меня слезятся глаза.

Девушка Мария выпала из седла, конь размозжил ей голову копытом, артефакт упал в грязь.

Книга умерла. 

Чтобы остановить заражение, нужно прекратить реанимацию и следовать протоколу номер тринадцать. Мертвые истории читать категорически запрещено.

Начинающие санитары считают, что единственный выход — похоронить всю умирающую литературу. Но они не помнят, к чему это привело тогда: бесконечные книжные кладбища, растущие как плесень карантинные зоны, отравленные ядовитым воздухом люди… Так я потерял Сару и маленького Витьку, так получил временную инвалидность. 

Мы справились, остановили эпидемию, но мест, пригодных для жизни, осталось очень мало.

Каждый день после смены вспоминаю кинотеатр в торговом центре и его особый аромат праздника. Новый мир пах чем угодно, только не попкорном. Седьмой говорил, что в Восточном секторе открыли видеосалон. Может, когда-нибудь возьму выходной и отправлюсь туда.

Но не сегодня.

Иногда мне кажется, что некоторые книги уже рождаются больными. Эта инфекция… Она сидит в голове у автора и ждет, когда ее выпустят наружу. Испорченная мысль, мозговой вирус — по правде говоря, я не знаю, что это, но не думаю, что виноваты люди. Просто некоторые болезни эволюционируют.

— Эй, номер девять, — третий цветет от радости, — твоя очередь в экспедицию. Везунчик!

— Почему?

Как будто сам не знаю.

— Слышал, что стало с седьмым? Становится опаснее.

Конечно, я слышал. С седьмым мы вместе обедали, шутили о прочитанном, вспоминали старые времена, но никогда — семьи. У него было трое детей…

Я киваю, не хочу вовлекаться в разговор. 

Третий не унимается.

— Говорят, до него добрались книжники. Представляешь? Тел не нашли, только капот внедорожника, на котором кто-то кровью написал: «Свободу литературе».

Я фыркаю.

— Сам придумал? Книжники, пишущие кровью? Да радикалов больше десяти лет никто не видел.

Третий пожимает плечами и вопреки обыкновению желает мне удачи. Становится не по себе.

Надеваю защитный костюм, упаковываю похоронную сумку. У меня с собой лопата, пара перчаток и серебряный кулон в виде замочка. Ключик, вторая половина, исчез навсегда вместе с Сарой. Помню, как дважды переделывал его у ювелира, а Сара смеялась, что я ношусь с ним, как девочка-подросток с первой валентинкой.

До кладбища едем вместе с отрядом. Моя работа — выкопать могилу, опустить туда книги и засыпать землей. Говорят, если это делают санитары, заражение не выходит дальше карантинных зон. 

— Эй, Блевотный! — Сосед протягивает таблетки от укачивания. — Не забудь про пилюли. Нам ехать полдня.

— А чего так долго? До Южного кладбища час с хвостиком.

Ко мне оборачивается водитель.

— Был приказ. Теперь только на Северное. Так что готовьте ваши задницы и желудки.

Хочу поворчать, что до Северного почти не осталось дорог, что мы нарвемся на мародеров и сгинем вместе с прошлым отрядом, но из-за таблеток падаю в кротовую нору сна. Снится Сара и мир до заражения, парк аттракционов. Витя любил смотреть, как дети катаются на каруселях — сам пока боялся. Мы приходили туда и стояли возле ограждения. Сара ненавидела сладкую вату, но каждый раз покупала сразу три и заставляла нас доедать свою порцию. Меня накрывает счастье, такое острое, что становится больно… Больно… Больно!

Просыпаюсь от удара. Сознание путаное, во рту привкус желчи. Пробую сплюнуть, но слюна не набирается. Тяжело дышать, на ребра что-то давит.

Это как с Седьмым… Авария. Разгерметизация. Заражение.

Пытаюсь выбраться из груды тел и вещей, найти окно. Крик врывается в салон, а я не верю, что слышу именно эти слова.

— Свободу литературе!

Книжники. Они еще живы? Из памяти не выходит образ капота с написанными кровью словами.

Чувствую, как меня охватывает паника. Пытаюсь успокоиться дыханием, но не могу, ребра что-то сжало. Думай, соображай. Машина на боку, значит нужно найти окно. Пытаюсь ползти, не получается. Приходит мысль притвориться мертвым, не ды…

Окно наверху резко открывается, и глаза в глаза мне смотрит некто закутанный в плащ.

— Свободу литературе! — вместе с криком в салон просачивается запах гнили.

Я привык ко всем оттенкам разложения, но этот… какой-то другой. Похож на книгу, которая только-только умерла и застыла в этом состоянии, забыв, что должна распространять заразу. Пытаюсь отвлечься, представив воскресное утро. Я готовил завтрак и случайно разбил в сковороду стухшее яйцо. Вонь ползет по кухне, Витя морщит носик, Сара со смехом бьет меня полотенцем.

— Попался! — что-то тяжелое падает мне на голову.

***

Я потерял Сару в парке аттракционов. Бегал там в панике, спрашивал: «Вы видели девушку? Серое платье в нарциссах? Серебряный ключик-кулон?»

Вместо людей на меня смотрели мертвые книги.

Я заплакал. От горя, ужаса, безнадеги, плакал, как никогда в жизни, чувствуя, как лицо тонет в слезах. Их было так много, что я чуть не захлебнулся.

Нет, не слезы. Кто-то просто брызгает мне водой в лицо.

— Очнулся, — рядом шелестит голос. — Боялась, перестаралась.

Я на кровати, связан по рукам и ногам. Рядом сидит… Девушка? У нее серая кожа, из щеки проступает пластинчатый нарост, напоминающий жабры. Только вот это совсем не жабры, и я боюсь признаться себе, что же это такое.

Вижу слова на пластинках: «Когда Том вышел в магазин, он и представить себе не мог, как сегодня изменится его жизнь». Это же… «Приключения кота Тома»! Мертвая книга, которую когда-то любил Витя, которую я похоронил, чувствуя неутихающую боль внутри.

— Книга? Как вы ее спасли?

Девушка нежно проводит пальцем по обложке, сросшейся с ее грудной клеткой.

— Так же, как и вы. — Тихий голос, почти шепот. — Мы ее читали.

И уходит. 

Я слышу голоса за стеной.

— Готовьте операционную! Спасем еще шесть книг. 

От смутной догадки покрываюсь холодным потом. Шесть. В нашем отряде столько же человек.

Где-то во внутреннем кармане лежит счастливый кулон. «На удачу», — говорила Сара и складывала его в мой карман. Я справлюсь. Должен справиться.

— Эй! Может поговорим?

Серая возвращается, вместе с ней в комнату вплывает вонь. Ту же вонь я чувствовал в машине. Недавно умершая книга и что-то еще… Похоже на давно забытый аромат цветущих яблонь. Я вижу больше деталей: высохший пергамент кожи иссечен трещинами; волосы тонкие, как у младенца, по всему телу тут и там проступают жабры-страницы.

— Слушайте, мы с вами делаем одну работу. Спасаем литературу. Я понимаю, для вас санитары — обычные госслужащие, но мы любим книги. Правда любим!

Девушка улыбается. У нее красивые белые зубы.

— Ты обманываешь сам себя. Книга мне все рассказала. Когда ты пытался ее реанимировать, твои глаза бегали по буквам, но сердце было закрыто. Ты думал о какой-то женщине.

— Но я же не могу контролировать мысли! Я правда пытался помочь. Просто некоторые книги…

— Заткнись! — девушка ударила меня по щеке.

Пока мы говорили, я смог освободить левую руку.

— Я не хочу обижать литературу, но ты должна понимать, что некоторые истории просто не должны быть рассказаны! Зараза, что сидела в голове у автора, выскочила на страницы, заставила книгу умирать.

Девушка молчала.

— Я — санитар. Это мое призвание. Да, я спасаю книги, но в первую очередь я должен спасать людей. Понимаешь? 

— Сегодня ты спасешь многих, — прошелестела серая и ушла. 

К тому времени, как в комнату вошли, я развязал обе руки и трудился над правой ногой.

— Здравствуй, Виктор.

От неожиданности я прекратил попытки освободиться. Никто так не называл меня уже… Лет пятнадцать. Даже если бы на работе не ввели номера вместо имен, я бы все равно стал девятым. Глупо было называть сына в честь себя. Каждый раз, когда ко мне обращались по имени, я слышал отголоски его плача.

Напротив стояло существо, которое когда-то было женщиной. Грудная клетка раскрылась, как причудливый цветок, посреди гортани торчал корешок книги. Страницы, оплетающие ребра, такие мягкие, совсем не похожие на жабры, негромко шелестели, и я мог поклясться, что слышу, как они рассказывают историю. Темную историю о гибели человечества.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Существо подошло ближе, село рядом и погладило меня по руке. Сухое скользнуло по живой коже, оставив бумажные порезы.

— Не узнаешь меня, Виктор?

Женщина положила ладонь на свою грудь, с хрустом выдернула что-то и протянула мне. Я глядел на небольшой, смутно знакомый предмет и очень хотел отвернуться. Ключик-кулон, который я когда-то переделывал у ювелира. Серебряный тогда, в патине сейчас.

Голова распухла от мыслей. Это не Сара, она умерла, кто-то просто украл ее кулон.

— Виктор, — рука снова погладила меня, добавив новые порезы, — мой бедный Виктор. А ведь ты говорил, что за нами даже на Луну.

— Нет, подожди! Я хотел! Меня просто не пустили. Ты и Витя… Я был в реанимации!

Сара умела молчать. Просто сидеть рядом, позой выражая тысячу слов, которые не стоит озвучивать. 

Существо рядом сидело также выразительно.

— Ты не можешь быть Сарой! Нет!

Ее молчание, ее поза спорили со мной, вторили шелестящим страницам. Я почти видел историю жены и сына. Как их выкинули в карантинную зону, как там с ними произошло нечто ужасное. Они кричали, звали на помощь, а я не пришел. А ведь обещал за ними даже на Луну.

— Сара? Сара!

Я хотел сказать, что безумно скучал, что без нее моя жизнь стала пустой и мертвой, как книжное кладбище. В больнице, когда случилась самая массовая вспышка, Сару с Витей забрали, и больше я их не видел. Я хотел спросить про Витьку, ведь если выжила она, то есть шанс… Но вместо этого произнес:

— Как называется твоя книга?

Сара рассмеялась. Это был ее смех! Но какой-то механический, утративший звонкость. Шелестящий.

— Что с Витей?

Сара дернула уголком того, что на ее лице считалось губами.

— Нам нужна твоя помощь. Зараза распространяется, но мы нашли выход. С Витей не вышло, он был слишком маленьким… Со мной тоже. Но мы учимся, побочных эффектов почти не осталось. Помоги нам. Ради меня.

Я пригляделся к жене и смог прочитать фразу, которая лозой тянулась по ребрам: «Люблю тебя, мертвый малыш».

— Хорошо, — по моим щекам потекли слезы. 

***

От операционной у этого помещения было лишь название. Гниющие книги заполнили стеллажи от пола до потолка, мерцая бледно-зелеными огоньками. Между ними втиснулся рабочий стол, заваленный книгами. Даже от входа я мог увидеть липкий налет на обложках. Горящие ароматические свечи немного перебивали вонь, но не так, чтобы про нее можно было забыть. 

— Садись, — сказала Сара, и я подчинился. 

Серый паренек попробовал пристегнуть меня, но Сара отрицательно помотала головой. 

Я улыбался, как дурак. Кивал.

— Любимый, смотри, это Витина книга.

На столе лежал томик «Совы-убийцы». Вообще-то «Сиреневой совы», но зараза переписывает содержимое. 

— И как это произойдет?

— Мы соединим вас при помощи правильного чтения. Нужно сделать над собой усилие, погрузиться в книгу разумом, прочувствовать каждую строчку.

— Но я же так и реанимирую книги. В чем разница?

— Санитары никогда не читают мертвые книги. А надо бы.

Я кивнул и открыл страницу. Пальцы увязли в скользком, тошнотворном.

— Вслух, — велела Сара, — ты должен читать вслух.

— Мертвая сова влетела в комнату Виктора и трижды прокричала: «Ух! Твоя мама умрет! Ух! Твой папа умрет! Ух! Ты умрешь!»

Я видел, как в комнату моего сына влетает сова с серыми глазами, как он в ужасе прячется под одеяло, затыкает уши руками, но все равно слышит это зловещее «Ух!»

Новые слова появлялись на странице, будто бы книга на ходу сочиняла историю.

— Мертвый мальчик протянул к отцу руки и сказал: «Папа. Нас похоронили вместе с книгами. Папа. Мы были еще живы. Папа. Почему ты не пришел?»

Я видел все, о чем читаю, и это было невыносимо. Витя говорил правду. 

Прости, Сара.

Я схватил подсвечник и сунул в книгу. Она вспыхнула легко, будто ждала освобождающего огня, будто устала умирать и хотела одного — покоя. Я выскочил из кресла, подбежал к шкафу и поджег остальные томики.

По комнате пополз дым, люди-мутанты свалились на пол и начали корчиться. Запах гнили стал заметно слабее. Я готов был вдыхать углекислый газ, наполнять им легкие, пусть это и означало бы смерть. Воздух пах жаром, костром, жизнью. Всем, чего мы лишились.

Пару секунд я смотрел на причиненный вред, а после развернулся, чтобы сбежать. И нос к носу столкнулся с Сарой.

— Я же сказала: со мной не получилось.

Что-то тяжелое ударило меня по голове.

***

Очнулся я в сыром месте, которое напоминало погреб. Руки и ноги связаны, во рту кляп, голова раскалывается.

Сара пришла не сразу. Сняла кляп, дала выпить воды, протерла лоб влажным платком. Ее блеклые глаза смотрели без осуждения. Просто с грустью.

— Когда мы проснулись на том кладбище, мы просто хотели выжить. Затем книги рассказали нам, как спасти мир.

Сара по-матерински погладила меня по лицу. Новые царапины обожгли.

— Понимаю, тебе страшно. Мне тоже было страшно. Особенно, когда Витя не смог дочитать свою историю.

Я не понимал, где мы. Уши заложило, как при смене высоты.

— Помнишь, Адама и Еву? Их было двое, но они заселили весь мир. Знаешь почему?

Я молчал.

— Потому что у них была правильная книга.

Смутное понимание шевельнулось во мне, но пока не оформилось.

— Мы с тобой напишем такую историю, которая даст начало новому миру. Это будет наш Ветхий Завет.

Сара дернулась, и меня затошнило.

— Но сперва нам нужно завести детей.

Я подавил позыв к рвоте, боясь захлебнуться. Сара ловко расстегнула мой комбинезон, приподняла пропитанную потом майку. От прохлады пещеры кожа покрылась мурашками. 

— Не бойся. Лежи.

Страницы, вросшие в ее грудь, зашелестели.

— Расслабься… Тебе просто нужно читать, пока ребенок растет.

Сара легла сверху, прижав раскрытую книгу к моему голому животу. Я почувствовал, как страницы прилипли к коже, срослись с ней, превратились в требовательную сущность.

— Читай, Виктор.

Я зажмурился, пытаясь прогнать это невозможное чувство, доказать себе — все сон, мы попали в аварию, я ударился головой и галлюцинирую. Нет никакой Сары, мертвых и одновременно живых, книг. Но ощущение лишь усилилось. Прямо на внутренней стороне век вспыхивали и тут же гасли слова, диктуя мне темп и порядок.

Я начал читать.

Страницы удовлетворенно зашелестели в ответ, рождая историю о мертвом человечестве.