Папин вурдалак

Когда-нибудь… Когда-нибудь.

Звонила тётка. Сказала, отца размотало по трассе — орала в трубку, чтобы я приезжал в посёлок и сам соскребал его с асфальта. Помню, как расхохотался и с остекленевшими глазами, почти вприпрыжку прискакал к машине. Нужно в милицию. Рассказать о монстре, пока мать не пришла.

В багажнике одноглазой «восьмёрки» притаился кулёк конфет. Задолжал я. Больше двадцати лет этот долг скручивал кишки. Дошло до того, что не мог спать больше трёх часов. Все деньги уходили на лекарства и порошки, а злая мысль то и дело засматривалась на всякую дрянь потяжелее.

Утирая лицо воротником старой дублёнки, вывалил дежурному следователю всю историю. Давнюю, воняющую больной бабкой через дорогу. У неё почки заживо гнили, а она всё пирожки по соседям таскала вместо того, чтобы в больницу сдаться. Надеялась перехитрить смерть, сделать вид, будто поскрипывающий под окнами катафалк приехал не за ней, а так, мимоходом, других припугнуть. В нашем посёлке все притворялись, даже здоровые. Кто ж меня дёрнул эту взрослую игру познать так рано. В одиннадцать лет. Это сейчас я Александр Зорин, а тогда — Шура.

Ещё малым я грёзы о пожарной машине и сникерсе на мужиков в кепках променял. Тех, что красивые камни над умершими ставили, а мы ходили и «рачков» к ним бросали. Думал тогда: «Их позвать надо. Всем трупам по камню полагается. Иначе куда им конфеты складывать?»

Но папа не разрешал.

***

1990 год. Стирка. Каждую субботу вся семья подрывалась, а мне торжественно давали задание: тачку с флягой таскать к колонке, за водой. Худой мальчуган, вместо рук — щепки с содранными заусенцами, заспанный котёночек, туда-сюда колобродил. Родителям постоянно нужно было что-то стирать, полоскать, снова полоскать. Откуда в доме столько грязного белья?

Обычно к полудню мама кашу варила, только сегодня молоко уже разобрали, зато пломбир лежал в киосках, его особо не брали. Мама ушла, а я сидел за столом, подворовывая у папы семечки. Папа уважаемый человек! Работал на лесоперевалочной базе сразу на двух должностях — станочник и плотник. В школе одноклассники его побаивались. Шептались, что дядя Серёжа придёт с циркулярной пилой и покромсает их кусты вместе с головами.

— Дурь какая, — усмехнулся папа. — Чего морщишься?

— Семки солёные.

— Опять губы жрал? Давай сюда!

— Не надо, ну блин!

Шершавые, пахнущие столярным клеем пальцы, скрутили губы в трубочку, безжалостно оттягивая. Свежие ранки щипали, но папа давил сильнее. Любил поучать, но я сам виноват. Обожал кусочки отрывать и кушать.

— Бестолочь. Тебя не кормят что ли?

— Миша ваще на спор мочу пил.

— Его батёк такой же валенок. Ещё и пьянь. Меньше с этим Мишей на карьер ходи.

Зато папу весь посёлок уважал. Осенью он в одиночку отстроил общую баню. Мамины подруги шептались, как ей повезло: мужик не пьёт в три ручья, цену труду знает, волосы густые, медвежьи — ни одна проплешина не сунется. И мама у меня здоровская, но женщины почему-то редко друг друга хвалили, зато часто играли в «у кого лучше кастрюля, чище полы, трезвее мужики» — скукотища. У нас образцовая семья, значит, лучшая. Папа рукастый и умный, а мама может одна погреб убрать, стол накрыть, грядки проредить, а белые воротник и рукава на весёлом платье с цветами даже не заляпает.

Так я думал раньше.

В тот день сначала распахнулась входная дверь, затем — прихожая. Мама ввалилась в дом, рухнув набок. Неузнаваемая. Неродная. В разорванном сарафане, на нарисованные пионы налипли куски грязи. Аккуратный пучок светлых волос наполовину вылез и взъерошенным, перемазанным в крови обрубком присосался к разбитой щеке. Противно выдвигая нижнюю челюсть, мама мычала и тянулась к нам. Одна грудь вывалилась — вся в сине-чёрных укусах, оттопыренный сосок мелко дрожал от рваного дыхания. На бёдрах висели трусы, испачканные чем-то бурым.

Папа ринулся к ней, упал на колени, вытирая подолом струйки крови, а я пошевелиться не мог, брезгливо разглядывая эту противную, чужую тётку.

— Кто?! — кричал папа. — Витька?!

Мама кивала и рыдала всхлипами, похожими на икоту. Дядя Витя папой руководил. Очень хороший человек. Часто гостил у нас, приносил ватрушки, играл со мной в «московские прятки», а маму щекотал на кухне, пока никто не видел. Ей не нравилось.

— Обещал молока дать… — хрипела мама. — А дома никого… Он… Сзади налетел! Не успела я, Серёж, не сбежала…

— Тварь!

Родители заперлись в спальне. Долго кричали, зачем-то глухо били по шкафу. От маминых визгов я чуть в рогалик не скрутился. Вечером у неё опухла голова, проступили страшные синяки. Фиолетовые волдыри налипли под глаза, жиденькие, так и хотелось проткнуть. Вместо ласкового «Сыночек, возьми хлебушка» остались только хрипы и слюни, вылетавшие в попытке позвать кого-то.

Противно сидеть с ней рядом, нюхать мази, смотреть на некогда славное личико, слушать мычания. Она почти всегда ныла, просила папу «разобраться» с дядей Витей. Но папа умный, драться не любил. Кидая ножик на крыльце, он признался: «У людей два бога, Шура. Один на иконах бдит, второй получку выдаёт».

Через месяц затворничества мама на один вечер вдруг стала прежней. Улыбалась, наготовила еды, собрала со мной паззлы. Я аж приосанился, весь радостный, всё обниматься лез, ластился. А следующим днём, вернувшись из школы, увидел её на верёвке. Замершую громадной, неказистой серёжкой под хрусталиками люстры.

Сгорбившись, я подошёл и робко ткнул пальцем в её лодыжку: 

— Мам, ты чего?

Сверху затрещало. Гнилой шнур лопнул, и туша мамы рухнула прямо на меня, придавив к полу. Её челюсть щёлкнула и обвисла в сантиметре от носа. Я заорал, ударил её, но выбраться не смог. Так и пролежал несколько часов, глядя в покрасневшие глазища, где плескалась мёртвая ненависть.

Мама получила свой красивый камень, но не угощения. Конфеты не оставили — сами съели по дороге домой. «Не заслужила». Папа умный, но грустным стал. Много плакал.

***

В нашем совхозе «Дальние луга» яблоневый сад занимал почти пятнадцать гектаров. Узловатые стволы антоновки переплетались с кронами, уходили вверх и шелестели шапками, нежась в благовещенской прохладе.

— Зачем Шнура позвал? — негромко спросил Миша у моего друга, ковыряя палкой землю. — У него мать мёртвая. Сглазит ещё.

Я дёрнулся, но кулак предательски опустил.

— Он точно здесь? Вурдалак этот.

— Старшие видели, как он тут шкерился, — зашептал Мишка, таращась в туманную пелену, налипшую на сад. — Получеловек. Говорят, уродливый, зубы чёрные, потому что он девок жрёт, а ребят убивает и закапывает. Нашенские облаву хотят устроить. Завтра. Потом уже не поглазеем, пошлите.

Внутри сада сырость липла на нёбо, а от запаха прелости хотелось прочихаться. Не помню, когда именно я отошёл от пацанов, но их силуэты почти сразу забрал сизый туман. Я нечаянно отстал: наступил на гнездо червей, ругнулся, выпрямился и замер.

Пришла мама.

Вся серая, как цементом измазанная, она неторопливо, со скользким хрустом шеи, выглядывала из-за искривлённых стволов и таращилась на меня. Челюсть болталась, как хлипкий листик на ветру. Она исчезала за одним деревом и тут же высовывалась из-за другого — ближе. Ещё ближе. Не моргала. 

— Не хочу играть! Уйди…

Шелест превратился в скрип тугого узла, который обвязался вокруг горла: я закашлялся, повалился на колени под деревом и обхватил голову, зовя папу. Папочку.

Тук. Тук.

Что-то холодное ударило по лбу. Потом ещё раз.

На верёвке качалась мама. Посиневшие пятки шлёпали меня, заставляли смотреть. Аккуратно приподняв подол сарафана, она мычала, звала. Не успел отшатнуться, как сверху, прямиком из неё, повалились сгустки, как куски печени, и тогда я хлебнул «это», мою маму, горькую и обиженную. Ледяную… Пока я давился и скулил, свернувшись в клубочек под корявой яблоней, перекошенное лицо оказалось рядом. Мама нелепо билась сломанной челюстью о мою щёку. Целовала.

— Не успокаивай. Ты противная.

Кто-то схватил меня, тормоша.

Сад оказался пуст, туман рассеялся. Но стояли передо мной не одноклассники, а монстр в грязном, некогда светлом комбинезоне. Абсолютно лысый, страшно худющий — кости обтянуты жёлтой кожей, лицо в бурых кровоподтёках.

— Тише, малец, тише… — шипел он, давя гнилую лыбу. На запястьях виднелись глубокие рубцы. — Не кричи. Не трону.

Пытаясь срастись с корой, я жалобно пропищал:

— Не ешь меня худого!

— Не буду. Помощь твоя нужна. Дома есть ручка и бумага? Принеси, Христа ради. Никому не говори только.

— Монстрам не помогаю.

— Клевета это всё, я сам-то из Москвы. МГУ, знаешь такой? Большая школа.

— Нет… А чего у нас прячешься?

— Книжку одну написал, за что «плохие люди» меня заперли. 

— И никого не убил? 

— Никого. Тебя как звать?

— Шура.

— Не бойся, теперь всё хорошо будет. Поможешь?

— А потом уйдёшь? Страшный ты.

— Богом клянусь.

Домой я сбегал быстро, принёс тетрадь и карандаш. Вурдалак ждал в малиннике. Посмеялся с меня и рассказал, что настоящие монстры в садах не живут, а грабят их, прикрываясь правительственной печаткой. Непонятно.

Он долго писал письмо, даже грифель сломал.

— Передай это тёте Маше из семнадцатого дома, — умоляюще попросил страшила, протягивая сложенный листок. — Пожалуйста, Шура.

Очень хотелось помочь настоящему монстру-москвичу, но переживал, вдруг, перепутаю и не той Маше письмо отдам? Приедут те «плохие люди» и заберут его. Жалко. У него глазища добрые. 

Семнадцатый дом… Не помню такого. И Маш никаких не знаю.

До крови ободрав губы, я вернулся домой и подошёл к папе, по-важнецки протянув листок. Миссия всей жизни.

— Пап… Там в яблоневом саду вурдалак прячется. Из Москвы, прикинь? Просил письмо отнести. Где у нас дом №17?

Папа замер, отложил свежую газету и потускневшим взглядом прошёлся по мне, будто обдумывая что-то сложнее, чем мою самую важную миссию.

— Комбинезон носит? — воодушевлённо спросил он, снова жадно вчитываясь в «Амурскую правду».

— Угу.  

— Веди, Шура. Поможем.

— Спасибо, папуль!

Вернулись в сад на закате. Вурдалак всё ещё сидел в малиннике, доедая падалицу. Увидев нас, попытался встать, объясниться, но папа без единого слова шагнул вперёд и наотмашь врезал ему плотницким молотком. Монстр, треща как ветка, рухнул в траву.

Пытаясь отползти, всё умолял:

— Мужик, нормальный я, пусти к семье… 

Папа не слышал его стоны, всё бил его ногами, а потом намертво связал упаковочным шпагатом.

***

Ночью бытовка лесобазы смердела мазутом и мышиным помётом. Папа запер железную дверь на засов. Из шкафа с рабочей одеждой достал начальский пиджак и, по-дурацки высунув язык, сорвал с вурдалака грязный комбинезон, чтобы переодеть. А тот худущий, почти как я, даже тазовые кости выпирали.

— Пап, зачем?

Не отвечал. Только пыхтел, багровея. Полуголый вурдалак попытался ползти, но папа навалился сверху и, придавливая к доскам, избавился от ремня на своих брюках. 

— Пап… не надо. Он меня не обижал.

В темноте угла рождались хрипы, такие же, как когда-то из спальни родителей. Папа вбивался в обмякшее тело, напоминая неуклюжего жука, который застрял в смоле.

— Витя, Витя… сам жри свою премию! Я тебе задницу порву, выблядок! Шура, это он мать убил, смотри!

— Ты говорил, она сама виновата… Пап, давай пойдём домой. Пап, пошли…

Никогда не думал, что взрослый получеловек способен по-детски верещать, забыв про свои кулачища и острые зубы. Выплёвывая сгустки крови на лацкан пиджака, вурдалак плакал навзрыд. Кое-как разлепляя окровавленные губы, умолял, захлёбываясь:

— Уберите… ребёнка… Мужчина, остановитесь, я не Витя! Пощадите! Уберите мальчика, не надо смотреть… Пожалуйста, Христа ради!

— Завались.

Натянув брюки, папа схватил со стола топор. Аккуратно подведя меня ближе, он шёпотом мазнул по уху: «Мы с ним разберёмся, сына». После этого — всё как в пузыре. Помню только, как вурдалак не по-человечески выл, а потом и вовсе булькал, превратившись в продырявленный пакет кефира. Багровая лужа, удивительно, прям как у людей, добралась до сандалий, повалила меня.

Видя, с какой злобой папа рубил моё чудище из Москвы, я рыдал, задыхаясь от ужаса и размазывая сопли по подбородку.

— Шура! Бей его, сына. Тебе полегчает. 

— Мне страшно…

— Страшно? Когда-нибудь перестанет.

Когда-нибудь?

Хотелось убежать, но из угла вылезла серая фигура. Мама. Сломанная шея выгнута ещё пуще, синий язык торчал, подрагивал. Как и всегда, она пристально смотрела и… кивала. Быстро-быстро, одобряюще кивала. Я обмочился.

Живая мама ругала за драки. Даже на горох ставила. А эта… Не нашенская.

Папа, так и не дождавшись смелости сына, распилил остатки его лжемонстра на несколько частей, превращая «дурь» в правду, а ночь на лесобазе — в вечный кошмар. От вурдалака из яблоневого сада и кусочка не нашлось. Мы перетащили его к отвалу сырого кругляка. Зарыли куски глубоко под брёвнами, где земля из-за мазута всегда черна, накрытая гнилой корой и никогда не просыхала.

Когда всё закончилось, папа подошёл к ржавому цинковому ведру, кое-как смыл кровь. Измождённый, постаревший на много лет, он медленно опустился на колени и клещом вцепился в мои плечи. Долго плакал, просил прощения у мамы, меня. Проклинал дядю Витю, маму, меня…

— Пока я жив, не смей никому говорить об этом. Слышишь? Иначе я и мать тебя с того света замучаем. Живьём сожрём. Клянись!

Когда-нибудь.

Мама стояла вплотную. Раздувшееся лицо, наполовину сожранное червями, билось о затылок папы, целуя. Она обнимала нас, глядя с преданностью хромой собаки. Суки, чьё бешенство смелось называться родителем.

В ту ночь умерли двое: папа и папин вурдалак. Родился отец.

***

Из архивной справки:

ЛУЧИКОВ АНДРЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, 1968 г.р., уроженец г. Москвы (РСФСР). Студент философского факультета МГУ. Автор самиздатовской рукописи, содержащей призывы к свержению советского строя. В июне 1988 года пытался нелегально перейти советско-китайскую границу в районе Благовещенска. Был арестован и помещён в специальную психиатрическую больницу закрытого типа. Подвергался высоким дозам нейролептиков, систематически избивался санитарами. В марте 1990 года совершил побег во время этапирования. Находился во всесоюзном розыске. Не был найден.

Дополнение к материалам архивного дела (2010 год):

В октябре 2010 года в ОВД по г. Белогорску обратился гражданин Зорин А. С. (1979 г.р.) с заявлением о совершённом в 1990 году особо тяжком преступлении.

В ходе следственных мероприятий на территории заброшенной лесоперевалочной базы бывшего совхоза «Дальние луга» под завалом сгнившего кругляка на глубине 1,5 метров обнаружены скелетированные останки со следами механических повреждений (множественные прижизненные переломы, следы насилия, посмертный распил). Экспертиза ДНК подтвердила принадлежность останков разыскиваемому Лучикову А. В.

Уголовное преследование в отношении главного подозреваемого — Зорина С. П. (1954 г.р.) прекращено в связи с его гибелью в ДТП на трассе Р-297 (розыск водителя ВАЗа-2108 с разбитой фарой продолжается). Гражданин Зорин А. С., являвшийся на момент совершения преступления несовершеннолетним (11 лет), освобождён от уголовной ответственности в силу недостижения соответствующего возраста. Направлен на принудительное психотерапевтическое лечение.

Из приложенного заявителем письма, принадлежавшего убитому:

«Машка, я выбрался. Не верь газетам, я не монстр. Поцелуй за меня дочку. Расскажи ей, что папа скоро придёт. Мне помогает хороший мальчишка, Шура. Верь ему. Всё будет хорошо, родная. Буду молиться за нас…»