Тюк-тюк

Я не знаю, сколько сейчас времени. На телефоне заставка «Sony». Она горит уже часа четыре. Экран треснул наискось, и по этой трещине, будто по капилляру, медленно ползёт тонкая серая пыль. Я провёл пальцем под ногтем остался налёт, пахнущий старой краской и чем-то мёртвым. Связи нет с позавчерашнего дня. С того самого момента, когда начался этот липкий, серый дождь. Он не стучит по стёклам, он к ним прилипает. И на окнах остаются жирные разводы, как будто кто-то снаружи водил по стеклу влажными пальцами.

Всё началось с уха.

Три дня назад я проснулся от зуда глубоко внутри, прямо за перепонкой. Было ощущение, что туда залез мелкий волос. Или что-то живое, что тихонько шевелит лапками. Я взял ватную палочку, залез поглубже, но она вышла чистой. Зуд не исчез, а стал злее, будто обиделся, что его потревожили. Я закапал капли. Они обожгли, как солёная вода в царапине. 

Лёг спать. Но каждую минуту казалось: там, внутри, что-то дышит. Тихо. Ритмично.

В обед я сидел на кухне и ел суп. Напротив Катя. Она листала ленту. У неё была привычка: когда она сильно задумывается, начинает ковырять пальцем ноготь на большом пальце. До крови, пока кожица не отвалится и на столе не останется крошечная, сухая чешуйка. Я смотрел на эти чешуйки и думал, что они похожи на кусочки облупившейся краски с подоконника.

Я жую и вдруг слышу звук. Как будто под обоями кто-то уронил горсть сухой чечевицы. Такой сухой, пластиковый стук.

— Слышала? — спросил я.

Катя даже не подняла глаз.

— Это трубы. Или у соседей сверху собака когтями цокает.

Я прислушался. Звук повторился. Но теперь он был ближе — у холодильника. И это была не чечевица, а звук, с каким лопаются сухие мозоли, если на них сильно надавить. Короткий хрусь. Потом ещё один. И ещё. Как будто кто-то отсчитывал шаги, которых не было.

Я встал, подошёл к стене, прижался ухом к флизелиновым обоям. Там было тихо. Слишком тихо — будто кто-то специально затаился, чтобы я поверил, что там никого нет. Я повернулся обратно к столу — и похолодел.

Катя сидела в той же позе. Но её правый локоть… он лежал на столе под каким-то странным углом. Рука шла прямо, а потом, в районе сустава, она словно ушла внутрь себя на пару сантиметров. Как складной стаканчик, который слишком сильно сдавили. И она продолжала ковырять ноготь. Абсолютно спокойно. Так, будто это не её рука.

— Кать, у тебя с рукой что? — у меня голос сел, стал тонким, как треснувшая струна.

Она посмотрела на руку. Потом на меня. Улыбнулась. Между передними зубами застрял маленький кусочек сырого мяса. Хотя суп был вегетарианский, из чечевицы. И мясо никак не могло там оказаться. Но оно было. Маленькое, серое, с прожилками, как у старой колбасы.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто затекла. Осадка дома, наверное.

«Осадка дома». Мы живём в старой хрущёвке на третьем этаже. Я вдруг подумал о часах на кухне: они щёлкнули, как обычно. Только вместо «тик-так» прозвучало «хрусь-хрусь». И я понял, что этот звук я уже слышал раньше. Очень давно. Ещё до того, как мы сюда переехали. Но тогда я думал, что это скрипят старые полы. А теперь понял: полы не скрипели. Они дышали.

Она встала, подхватила тарелку и пошла к раковине. Её правая нога при каждом шаге делала странное движение: колено не сгибалось вперёд — оно слегка уходило вбок, наружу, как будто сустав стал жидким и крутился во все стороны, пробуя разные варианты.

Я остался сидеть. Зуд в ухе внезапно превратился в острую, сверлящую боль. Будто туда загнали раскалённый гвоздь — и медленно его проворачивают. Я почувствовал, как по шее стекает капля пота. Она была не солёной и пахла пылью из вентиляционной шахты.

Я побежал в ванную. Включил свет. Зеркало было засижено мухами. Откуда они взялись в ноябре? Они не шевелились, а сидели неподвижно, как приклеенные, и их чёрные спинки поблёскивали, будто кто-то рассыпал по стеклу мелкие кусочки пластика.

Я повернул голову боком к стеклу и потянул за мочку уха. Внутри слухового прохода кожа была белой и сухой, как пергамент. И она шевелилась. Там, внутри, что-то дышало. Маленькое, размером с фасолину, оно раздувалось и сжималось, толкая перепонку наружу. При каждом его «вдохе» в моей голове раздавался тот самый сухой хруст. Тюк. Тюк.

Я схватил пинцет для бровей. Руки тряслись так, что первый удар железным концом пришёлся по щеке. Второй. Третий. На четвёртый раз я наконец просунул пинцет в ухо. Наощупь. В темноте, хотя свет горел. Там было мягкое. Живое. Оно пульсировало в такт тому самому «тюк-тюк». Я сжал.

Боль взорвалась. Не «как гвоздь», она была сама гвоздь: горячая, шершавая, она вкручивалась в череп, цепляясь за кости. Я упал на колени, ударился лбом о край чугунной ванны. Из носа потекла густая, горячая юшка. Но я потянул. 

На кафель упало что-то серое. Комок из моих собственных волос, ногтей и мелких кусочков серого пластика. Комок был живой.

Он лежал и медленно расправлял мелкие, волосяные лапки, пробуя воздух.

Он нюхал меня. Он знал, кто я.

Я раздавил его пяткой. Раздался влажный, тяжёлый хлопок. Пахло старым аквариумом, который забыли вымыть давно. И ещё запахом сырого бетона, который проступает сквозь обои в сырые дни.

Пока я стоял, тяжело дыша, я поднял глаза на зеркало. В одном углу отражение было правильным. В другом искажённым, будто стекло плавилось. Я поднял руку. Моя рука в зеркале осталась на месте, а моё реальное тело уже сделало шаг вперёд. Я замер. Три удара сердца. В зеркале рука наконец шелохнулась. Медленно. Слишком медленно.

Отражение медленно повернуло голову. В его глазах не было зрачков, только серая, пористая пустота, будто кто-то залил туда застывшую шпатлёвку. Я резко отвёл взгляд. И в этот миг по кафелю пробежала тёплая волна, как будто стены выдохнули прямо мне в спину.

Из кухни послышался голос Кати:

— Дим. Иди сюда. Тут холодильник сломался.

Я вытер лицо полотенцем, которое сразу стало серым, грязным, как будто я вытер им не лицо, а стену в подъезде после дождя. Ткань пошла мелкими дырочками, будто её проели мокрицы.

Я пошёл на кухню, держась за стену. Ноги были тяжёлыми, словно в ботинки налили сырой цемент. При каждом шаге я чувствовал, как под подошвами что-то перекатывается, будто в носках у меня не пальцы, а горсть мелких камешков, которые тихо стучат: тюк-тюк.

Катя стояла на коленях перед открытой дверцей холодильника. Вся нижняя полка для овощей была забита серой кашей. Из каши торчали пакеты с молоком, обрезки колбасы и… Катина рука. Обе руки. Она засунула их в эту жижу по локоть и что-то там перемешивала.

От холодильника тянуло не холодом. Тянуло тёплым, влажным воздухом, как из приоткрытой духовки. И запах был не прокисшим — он был «сырым», будто кто-то смешал ванильный ароматизатор с мокрой шпатлёвкой и добавил туда щепотку пыли с подоконника, которую я всегда забывал вытирать.

— Катя, вытащи руки! — мой голос прозвучал глухо, будто шёл не изо рта, а откуда-то из-под пола.

Она медленно повернула туловище. Только туловище. Голова осталась у дверцы. Шея перекрутилась, как выжатая тряпка, кожа пошла глубокими спиральными складками. И тут я заметил: на обоях за её спиной узор из роз вдруг стал выпуклым. Розы шевелились. Лепестки втягивались внутрь, как будто их засасывало сквозь стену.

Я подбежал, схватил её за плечи, попытался дёрнуть назад. Она оказалась невероятно тяжёлой. Будто весила килограмм двести. Я потянул сильнее, и в пояснице что-то хрустнуло, как часы на кухне.

Катя медленно повернула ко мне туловище. Её голова осталась повёрнутой к холодильнику. Из горла донёсся тихий, свистящий выдох.

— Дим, тут места много, — сказала её голова, обращаясь к банке с майонезом на полке. — Там, сзади, за компрессором, есть дыра. Она ведёт вниз. К подвалу. Давай туда всё сложим. Одежду, обувь, зубы. Зубы очень мешают, когда пытаешься свернуться.

Я отпустил её и упал назад. Из её перекрученной шеи, прямо сквозь поры натянутой кожи, начала сочиться серая, маслянистая жидкость. Она капала на линолеум. Тюк. Тюк. Сначала я подумал, что это капает вода из старого крана. Только звук был глуше, будто капли падали не в раковину, а в густую муку.

Я выскочил в коридор. Схватил куртку, ключи. Обуваться не стал, прямо в носках вывалился на лестничную площадку.

Там стояла гробовая тишина. Наркоманская лампочка на втором этаже мигала, бросая на крашеные стены уродливые, ломаные тени. Я побежал вниз, пролетая по четыре ступеньки. Лампочка мигала. Тени прыгали по стенам, и каждая тень казалась чьей-то рукой, которая тянулась ко мне.

Дверь. Кнопка. Писк. Тяну. Не открывается. Назад. Наверх. Быстрее.

Первый этаж. Выход. Тяжёлая железная дверь с домофоном.

Я нажал на кнопку. Она пискнула. Потянул дверь на себя. Дверь приоткрылась на пару сантиметров и намертво встала. Я посмотрел в щель.

Снаружи, прямо к двери, вплотную прилегало что-то серое. Это не был занос, а огромное, пористое тело, похожее на изнанку старого матраса, сожранного поролоновым грибком. Оно дышало. Сквозь двухсантиметровую щель в подъезд потянуло холодом и запахом сырой шпатлёвки. Серое тело медленно вдавливалось внутрь, заполняя собой косяк, как монтажная пена. Оно не торопилось. Оно знало, что я никуда не денусь.

Я побежал обратно наверх.

Пока я бежал мимо второго этажа, дверь квартиры №6 была приоткрыта. Из темноты прихожей раздавался странный звук: как будто кто-то большим кухонным ножом рубит сырое, волокнистое мясо на деревянной доске. Быстро. Тюк-тюк-тюк-тюк.

— Помогите! — крикнул я, остановившись у приоткрытой двери.

Звук прекратился. Из темноты, на уровне пола, высунулось что-то длинное. Это была ножка от старого деревянного табурета. Но она была живой. На конце деревяшки отслоился лак, образовав подобие пяти пальцев, которые судорожно скребли по линолеуму площадки. А за табуреткой тащилось остальное тело бабки — вернее, то, что от неё осталось. Её кости были сломаны и впрессованы в конструкцию этой самой табуретки. Человеческая голова с седыми жидкими волосами висела снизу, между деревянных ножек, как вымя, и безумные, налитые кровью глаза смотрели на меня снизу вверх.

— Дима — просипела голова бабки. — У тебя есть изолента? Ножки трескаются. Внутри сухо. Нам надо обмотаться.

Где-то за стеной тихо щёлкнул замок. Точно так же щёлкает холодильник, когда встаёт на место дверца. Только этот щелчок прозвучал не за стеной, а у меня в позвоночнике. Я взвыл и полетел на свой третий этаж.

Влетел в квартиру, захлопнул дверь на все замки, задвинул тяжёлую стальную задвижку. Сердце колотилось в горле, меня тошнило чечевичным супом.

На кухне было тихо. Я осторожно заглянул туда.

Холодильник был закрыт. Кати нигде не было. Только на полу, у раковины, лежали её тапочки. Из правого тапочка торчал кусок кожи — серый, сухой, закрученный в трубочку, как сброшенная шкура змеи. Я заметил, что он пульсирует в такт моему сердцу. Я отвёл взгляд, но краем глаза всё равно видел, как он медленно втягивается внутрь тапочка.

Я заперся в комнате. Подвинул к двери комод. Он тяжёлый, из ДСП, я еле сдвинул его с места.

Прижался спиной к стене, чтобы отдышаться. Через секунду обои стали тёплыми. Они не просто нагрелись, они пульсировали. И в этой пульсации я вдруг различил ритм того самого «тюк-тюк». Но теперь оно звучало изнутри, а не снаружи. Оно звучало так, будто дом считал мои вдохи.

Я машинально потянулся к карману за телефоном. Экран по-прежнему горел той же заставкой, но цифры на ней больше не менялись. Вместо времени там теперь бежали какие-то мелкие точки, как будто кто-то сыпал песок прямо по стеклу изнутри. Я провёл пальцем по трещине, и под ногтем остался тонкий, сухой налёт. Он пах так, как пахнет в подъезде, когда отключают отопление: пылью, старой краской и чем-то, что давно умерло за стенами.

Я хотел вытереть руку, но пальцы уже не слушались как раньше — они будто примерзли к экрану, и телефон тихо завибрировал, хотя ни одного звонка не было. Вибрация шла не снаружи. Она шла изнутри, прямо по костям.

Сейчас я сижу на диване. Окна зашторены плотными гардинами, но я знаю, что за ними. Полчаса назад я подошёл, отодвинул край ткани и посмотрел на улицу.

Там нет улицы. Нет двора, нет детской площадки, нет машин. Всё пространство до четвёртого этажа соседнего дома забито этой серой, пористой массой. Она медленно перекатывается, как жир в кастрюле, когда огонь под ней чуть прибавляют. В ней видны куски наших вещей — синий бампер чьей-то «Лады», ковёр с чьей-то стены — и сотни, тысячи человеческих конечностей. Но они не разделены, а соединены в длинные, уродливые жгуты, вяжущие эту массу, как арматура вяжет бетон. Они помогают ей расти.

И самое страшное — дом начал сжиматься.

Я слышу, как трещат плиты перекрытия. Обои в углу комнаты вздулись огромным пузырём, который лопнул пять минут назад. Из него не пошёл газ, а вывалился кусок серого бетона, который начал медленно размякать, превращаясь в волокнистую жижу. Она потянулась ко мне, как вязкая слизь.

Мои пальцы на ногах… я их больше не чувствую. Я снял носки. Пальцы стали плоскими. Они срослись между собой, образовав единую, лопатообразную конечность, покрытую мелкой серой чешуёй. Когда я пытаюсь ими пошевелить, в стене за диваном раздаётся отчётливый хруст. Как будто кто-то ломает сухие ветки за обоями.

Почесал шею — и почувствовал, как под кожей что-то перекатывается, будто туда закатили горошину. Я потянул за складку. Она удлинилась, как жвачка, а потом мягко лопнула. На пальцах остался серый ворс. Он прилип к подушечкам, и я не смог его стряхнуть.

Руки сами тянулись к обоям. Я пытался их остановить, но пальцы будто жили отдельно: они царапали флизелин, и под ним слышался тихий, довольный шелест, как будто там кто-то благодарно вздыхал.

Зажал уши руками, чтобы не слышать «тюк-тюк», но звук не исчез, а просто переехал внутрь головы. Теперь он звучал в такт моему пульсу, как будто кто-то осторожно постукивал по внутренней стороне черепа. Я прижал ладони сильнее, и в этой тишине вдруг услышал другой звук, тихий, ровный шорох, похожий на то, как шуршит пакет. Только этот шорох шёл из-под кожи на запястьях.

Оно не приходит снаружи, а прорастает изнутри всего, что мы построили. Из кирпичей, из мебели, из наших собственных костей, которые слишком долго находились в этих бетонных коробках. Мы просто были материалом, который должен был созреть. И мы созрели.

В дверь комнаты кто-то бьёт. Но не кулаком.

Звук шёл снизу, у самого пола. Будто кто-то сильно, ритмично бьёт по дереву тяжёлым, твёрдым предметом. Перекрученной ключицей. Или сломанным подбородком.

Тюк. Тюк.

— Дима, — голос Кати идёт из-за двери, но звучит сразу в трёх местах: у порога, над головой и где-то глубоко внутри моего уха. — открой. нам тесно. рёбра мешают.

Последнее слово она произнесла не голосом, а сухим скрипом, будто кто-то провёл гвоздём по стеклу. И в этом скрипе я вдруг услышал, как она смеётся.

Я смотрю на свои руки. Ногти на пальцах начали втягиваться внутрь мяса. Это почти не больно. Просто очень горячо и сухо. Кожа на ладонях трескается, и под ней видна не кровь, а серая, плотная вата.

Я перестал дышать.

В квартире стало тихо.

И в этой тишине я наконец услышал то, что было здесь всегда: дом дышал. Не как человек. Как что-то большое, что долго лежало неподвижно и теперь медленно расправляло плечи.

Я не буду открывать дверь.