Ленинград. Январь 1941 г.
Основано на реальных событиях
Мама уходила в шесть утра, когда за окнами было темно.
– Валечка, ты только сиди тихо и никому не открывай! – умоляюще шептала мама на прощание. Слышались ее удаляющиеся шаги, тяжело хлопала входная дверь в коммунальную квартиру. Валя вздрагивала и закрывалась в комнате изнутри.
Замок был добротный, крепкий. Его еще осенью установил дядя Коля, живший по соседству. Он был веселый, любил пошутить, а потом с дядей Колей что-то случилось. Некоторое время из его комнаты доносился протяжный вой, размеренный стук, словно кто-то с силой бился головой о стену, а потом эти звуки стихли.
Валечке было уже семь с половиной, но она выучила главные правила: не шуметь, не привлекать внимания, не жечь попусту свечи и забираться с головой под одеяло, чтобы быстрее согреться. Вместе с ней под одеяло лез и старый кот Тишка. Он тихо мурлыкал, прижимаясь к девочке костлявым телом. Они не могли есть досыта, но могли согревать друг друга.
А еще Валя старалась не думать о еде. О том, как пахнет, например, теплый ржаной хлеб или сладкие булочки с маком, как лопаются на языке сардельки, только что сваренные… Они брызжут горячим, маслянистым соком, и Вале казалось, что она могла бы съесть целую кастрюлю! Но, конечно, поделилась бы с мамой и Тишкой.
Еще несколько месяцев назад с коммунальной кухни постоянно тянуло ароматами наваристых бульонов, котлет с зажаркой, пирожков с самой разнообразной начинкой. Пока был жив дядя Коля, сквозняком приносило резкий терпкий запах махорки и горьковатого дыма.
К зиме эти запахи исчезли один за другим. Из стылых длинных коридоров, погруженных в темноту, несло чем-то тяжелым, спертым, бьющим в нос, с оттенком сладковатой горечи.
Валя вспоминала, как летом с подружками забралась в открытый подвал, где они наткнулись на дохлую крысу. Тогда они рассматривали ее с удивлением и восторгом, тыкая в нее палкой. Крыса лежала неподвижно на спине, поджав лапы с когтями. Ее желтые острые зубы торчали наружу, а по раздутому, лопнувшему брюху сновали, словно ошалевшие, черные муравьи. Из брюха сочилась темная, густая слизь, и муравьи тонули в ней.
Теперь в огромной, заледеневшей коммунальной квартире стоял похожий запах, исходивший от той крысы.
Валя старалась не вдыхать его, но он въедался в стены и словно пробирался под кожу, даже когда из опустевших комнат выносили окоченевшие тела. Этот тревожный, вызывающий оторопь запах просачивался в щель под дверью. Зато Валя всегда могла видеть, если там кто-то стоял.
Странную тень она начала замечать последнюю неделю. Тень медленно наплывала и затаивалась прямо под дверью, словно прислушивалась к тому, что происходило в комнате. И из коридора доносился странный звук, похожий на тихое чавканье.
Старый диван, на котором часто сидела девочка, стоял у стены как раз напротив двери, и Валя боялась пошевелиться, чтобы пружины не заскрипели. Иногда у нее затекали ноги так сильно, что от боли и напряжения капали слезы, но она старалась не проронить ни звука, пока тень не исчезала.
Мама, услышав об этой тени, побледнела, и на ее осунувшемся лице промелькнул страх. Она крепко-крепко обняла Валечку и тихо прошептала ей на ухо, чтобы дочка сидела как мышка, если тень снова появится.
– Но что это, мамочка? – спрашивала девочка, обнимая маму худыми руками за шею. – Человек?
– Это уже не человек… – мама в замешательстве качала головой, не зная, что сказать, и слова застывали у нее на языке. – Просто никогда и никому не открывай, и не разговаривай ни с кем, пока меня нет.
Мамы часто не было дома. Работая на заводе, она получала двести пятьдесят граммов хлеба в день. А еще выдавали сто пятьдесят граммов на саму Валю. Иногда мама выходила несколько смен подряд почти без сна, часто подменяя кого-то еще. Того, кто еще вчера приходил, а сегодня уже не смог.
Мама очень боялась, что когда-нибудь и ее не дождутся с утра, но пока она еще стояла на ногах, и мысли о дочке придавали ей сил.
Тень всегда исчезала, когда мама возвращалась домой, и появлялась с ее уходом. Валя, не выдержав, подкрадывалась к двери и прикладывала к ней ухо. Сначала ничего не было слышно, но когда она сама замирала, то различала чье-то тяжелое дыхание. Оно было булькающим с присвистом, будто кто-то очень больной и старый упирался лбом в дверной косяк и чего-то ждал.
И вот однажды оттуда раздался негромкий стук, очень деликатный, даже нерешительный.
– Доченька… – прошелестел низкий, хриплый голос. – Открой, милая. Я забыла дома карточки.
Глаза Вали расширились. Сердце гулко ухнуло, ударилось о ребра. Из живота поднялась едкая кислота. Валя с трудом сглотнула.
– Валечка, это же я. Узнаешь меня?
Голос дребезжал и истончался, врезаясь в голову, звенел там, рождая множество вопросов. В дребезжащем голосе было что-то чужеродное, лживое. Девочка зажмурилась и подумала, что карточки мама бы точно никогда не забыла, потому что всегда убирала их в правый карман истертой телогрейки, забрызганной маслом.
Что-то там за дверью пряталось в полумраке холодного, пустого коридора и выжидало.
– Уходите! – сказала Валя. – Вы не мама, и хотите меня обмануть!
Тень затихла, затаилась на мгновение, а затем дверь дернулась. Заперто! Валя всегда запиралась изнутри, как и велела ей мама. Валя очень осторожно опустилась на пол, заглянула в щель под дверью и едва сдержала крик.
Кто-то снизу заглядывал в комнату, и его сиплое прерывистое дыхание отражалось от пола. До Вали донесся смрадный, зловонный запах, от которого у нее закружилась голова. Он был гнилостный, словно от протухшего мяса. Сквозь спутанные сальные пряди блеснули выпученные белесые глаза.
Валя уставилась на них, не в силах отвести взгляд. В этих глазах было что-то дикое, звериное, лишенное человечности, ненасытное.
Голодное…
Существо упиралось в пол руками, и Валя рассмотрела костлявые пальцы с отросшими длинными ногтями, которые больше напоминали когти невиданного зверя – желтые, грязные, с зазубринами. На некоторых пальцах не хватало ногтей, и на их месте темнели кровавые корки.
– Ладно, деточка, я подожду, – сказало существо, уже не стараясь говорить маминым голосом, и сдавленно, хрипло рассмеялось. – Ты ведь хочешь кушать, Валечка? Вот и я очень хочу! Я… вот что! Только один раз попробую… Мне бы только ручку… Ну хорошо! Не хочешь ручку? Давай сначала только пальчик! Остальное не трону! Ты же не будешь кричать?
Валя сжалась в комок, потрясенно прижимаясь щекой к полу. Сухой, узкий рот с растрескавшимися губами расплылся в широкой гримасе, и под ними обнажились сгнившие зубы. Валя принялась медленно отползать. У нее не было сил встать, потому что тело сотрясалось от дрожи. Существо неотрывно следило за ней, пока Валя не доползла до дивана и не взобралась на него, и только тогда тень снова исчезла.
Валя просидела на диване до самой ночи, пока не вернулась мама. Узнав ее голос, она поспешила открыть дверь. Страх был такой сильный, что Валя даже не проронила ни слезинки, когда рассказывала о случившемся, зато мама расплакалась, и они долго сидели вместе, обнявшись.
Но наступило утро, и маме снова пришлось уйти.
Валя осталась с Тишкой в пустой огромной квартире, где раздавалось гулкое эхо. С ними осталась и тень, которая пряталась в черном коридоре. Тишка шипел на нее, и Валя прижимала к себе его костлявое тело, стараясь успокоить. Кот прижимал уши и принимался выть – низко, протяжно, как в тот день, когда умер дядя Коля.
Тень могла долго не появляться половину дня, но ближе к вечеру пробуждалась. Кто-то замирал за дверью, принимался скрести когтями по косяку или стене.
Валя слышала хриплый шепот, вползавший в нее, царапавший изнутри.
– Валечка… Ну открой же мне. Я съем только левую руку. Зачем она тебе? Ты ведь правой рукой пишешь и ложку держишь? Зато я поем… Хочешь – поедим вместе?
Девочка закрывала уши ладонями, чтобы не слышать этот настойчивый, просящий голос. Мама велела заткнуть щель под дверью рваным пледом, но вскоре он исчез. И тень снова ложилась под дверь, шумно дыша.
Как-то Валя проснулась от странного звука и вздрогнула: искривленные грязные пальцы с желтыми когтями с яростью выламывали паркет ножом, чтобы расширить щель под дверью. Кожа на руке была серая, в пятнах, натянутая на суставы как спицы на зонтике. Отламывать паркет было трудно, и когти на руке ломались под корень.
Тишка спрыгнул с дивана и бросился к двери. Он подумал, что это какая-то игра, но у Вали все внутри так и заледенело. Из коридора раздался хлюпающий странный звук – существо смеялось!
– Котик! – раздался хриплый смех. – Живой… Хорошенький… Люблю котиков! Кис-кис, иди сюда!
Тощие пальцы рванулись вперед, изогнулись под неестественным углом, чтобы схватить кота, но Валя уже бросилась к нему, успев подхватить на руки. Существо за дверью разочарованно взвыло. Этот надсадный, протяжный вой прокатился по пустым коридорам, и сиплый голос сдавленно зарычал.
Валя на дрожащих ногах вернулась на диван. Она принялась думать, чем можно было бы еще заткнуть щель. Грязная рука сгребла выломанные паркетные доски и утащила их в темноту. На них можно было вскипятить воду, которую набирали в проруби, если могли донести. Мама и Валя сами сожгли большую часть мебели и паркета в их кособокой буржуйке.
– Ничего… – глухо проговорил голос из коридора. – Мама твоя уже еле ходит, правда? И ты тоже. Я скоро приду. Очень скоро…
Но мама упрямо цеплялась за жизнь. И на заводе она привязывала себя к станку, чтобы не упасть. Нужно было стоять, отрабатывать смену и получать еду, которую она приносила домой.
Дверь была крепкая, а существо за дверью – слабое. Мама только надеялась, что Валя ни за что не откроет дверь никому, кроме нее самой.
В комнате почти ничего не оставалось, чем можно было бы закрыть дверь – основательного и тяжелого, да и Валя бы не справилась ни с кроватью, ни со старым шкафом. Тогда она придумала ставить цветочные горшки вдоль расширившейся щели под дверью. Существо не могло бы их утянуть, а могло лишь сдвинуть.
И потом оно снова ложилось на пол и наблюдало за происходящим в комнате, насколько хватало обзора. Валя больше не садилась на диван, а забиралась в самый угол на скрипучую кровать вместе с котом. Она старалась не шевелиться и дрожащей ладонью гладила Тишку, чтобы успокоить себя и его.
Костлявая рука отодвигала горшки, со злостью опрокидывала их и шарила кругом, пытаясь дотянуться до других паркетных досок. Валя с замиранием сердца наблюдала за скрюченными пальцами, и представляла, что сейчас схватит молоток и со всех сил ударит… Как хрустнут кости в этой страшной руке, под кожей лопнут выпирающие вены… Но все в ней протестовало против этого! Она боялась ударить, боялась причинить кому-то боль и тихо плакала, утыкаясь лицом в теплый урчащий кошачий бок.
Валя очнулась от грохота и протяжного свиста за окном. Дом сотрясался, вздрагивал, точно как и она сама. Уцелевшее оконное стекло с приклеенными полосками газет дребезжало, и комнату озаряли огненные всполохи. Валя спряталась под одеяло и долго лежала под ним, напевая себе под нос. Грохот утих не скоро, но когда это произошло, наступила глубокая ночь. Валя просидела в углу до рассвета, но мама так и не пришла.
Валя изо все сил прислушивалась к звукам из коридора – не лязгнет ли замок на входной двери? Не дождавшись этого, она провалилась в сон, хотя отчаянно боролась, щипая себя. Во сне пахло грибным супом, а мама включила любимый патефон и смеялась. Но звонкий смех мамы постепенно превратился в хриплый хохот, и Валя проснулась в холодном поту.
Опрокинутые горшки валялись под дверью, как и обглоданная дочиста, изгрызенная кость с привязанной к ней веревочкой.
Очень медленно Валя приблизилась к двери. Она знала, что Тишка очень любил играть, но этой веревочки с косточкой тут не было прежде. Не оказалось нигде и самого кота.
Тут ноздри защекотал пряный, мясной запах наваристого супа. Валя проглотила слюну, которая обожгла рот, скрутила желудок. С кухни через весь коридор доносилось чье-то хриплое пение и сдавленный, счастливый смех. Оттуда давно не приносило никаких съедобных запахов, а тут пахло настоящим бульоном!
Валя приложила ухо к двери: кто-то громко помешивал половником или ложкой в кастрюле, причмокивал на все лады и нахваливал стряпню. Она с отчаянием оглянулась, надеясь, что кот все-таки остался в комнате, что он спрятался и спит, но его так нигде и не оказалось.
Валя не хотела вдыхать этот страшный запах вареного мяса, сводивший ее с ума. Она забралась обратно на кровать, прижимая к лицу полотенце, лишь бы не чувствовать аромат наваристого бульона, от которого острой судорогой пронзало внутренности.
Девочка ни за что бы не решилась попробовать этот бульон, когда догадалась, из чего он сварен. А существо смеялось потому, что могло поесть досыта…
Валя проснулась от настойчивого стука в дверь. Кто-то ожесточенно колотил по ней так, что она сотрясалась.
Когда Валя услышала знакомый голос, отчаянно звавший ее, она не сразу поверила. Она подползла к двери, заглянула в щель и увидела мамины ноги в стоптанных ботинках. Когда мама обняла ее и прижала к себе, Валя не могла произнести ни слова, будто разучилась говорить. Из коридора доносились взволнованные голоса соседей с нижнего этажа, раздавались грузные шаги, хлопала входная дверь.
А потом квартиру наводнили какие-то незнакомые люди, и по коридору на носилках поспешно пронесли что-то, прикрытое покрывалом. Из-под него свисала тощая рука с длинными, обломанными ногтями. На нескольких пальцах не хватало ногтей, и на их месте багровела кровавая, слипшаяся корка.
В воздухе еще витал слабый запах мясного бульона, вызывая тошноту. Уставший мужчина в военной форме сказал с сожалением, что умер старик, живший в самой дальней комнате.
Это мама нашла его мертвым на полу кухни. Вычищенная досуха кастрюля валялась рядом, как и несколько дочиста обглоданных мелких костей. И хотя Валя точно знала, что пугавшая ее тень больше не появится здесь, в голове продолжал звучать настойчивый голос:
«Хотя бы только ручку, Валечка… Хоть один пальчик…»
ГЛАВНАЯ 