Солнце медленно тонуло в озере Тескоко. Воздух пах илом и тиной, сладким дымом курильниц и горьким — очагов. Где-то лаяли собаки и смеялись дети, а он всё смотрел, как тает в воде золотой диск.
Теночтитлан готовился. Ждал.
Глядел на него — замершего на ступенях пирамиды — тысячами глаз.
Группа паломников почтительно склонилась внизу. Он не пошевелился.
Он — бог. А богу позволено смотреть на солнце.
Последний луч тепло коснулся щеки, и он закрыл глаза, пытаясь задержать мгновение. В груди, где билось сердце, вдруг заныло.
Посреди жаркого праздника Тошкатля ему вдруг стало холодно.
Какая глупость! Боги не мёрзнут.
— Тескатлипока! — Паломники пали на колени, когда он легко сбежал по ступеням, звеня браслетами из колокольчиков. Орлиные перья щекотно мазнули по обнажённой спине.
— Даруй нам милость!
Он белозубо — как учили — улыбнулся, снял с пояса флейту.
Мелодия поплыла над площадью, а он всматривался в лица вокруг — в слепое обожание, написанное на них.
Вы ждёте праздника, люди? Вы приехали восславить бога Дымящегося Зеркала, бога войны, судьбы, молодости и перемен, увидеть кровь и рассвет нового года? Вот он я — перед вами! Землепашец, ставший воином, воин, ставший богом!
Звонко шлёпали ноги по белоснежным плитам, взлетали и опадали перья, расшитая драгоценностями одежда прилипала к телу. Ему подарили год жизни, год в роли бога. Он так молод, силён, красив! Разве может он умереть?
Его не удерживали, когда отзвучал гимн, только старались коснуться — на удачу.
В Главном храме ударил барабан, а внутри словно плеснули холодом.
Боги не мёрзнут. Он бог. Почему же ему так плохо?
— Избранный.
Она вышла из тени домов. Белое платье, глаза, подведённые голубой краской. Женщина, рядом с которой он забывал, как дышать.
Читлали.
— Мне так страшно, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Жрецы…
Он не дал ей сказать. Читлали всегда понимала его лучше, чем он сам. Избранный быть богом не имеет права на сомнение. Плохая жертва — плохой год. Выбора нет.
Но боги не целуются в тени домов.
— Моё имя Айкатль, — прошептал он.
Читлали глянула на стражей и сжала его руку. В её глазах сияли звёзды.
— Пойдём. Пока можно.
В доме не горели огни. Айкатль вскинул голову, увидел колкие небесные искры. Он отдал бы что угодно, лишь бы жить с ней — просто жить! Услышьте!..
Но боги молчали. Им нравились страдания людей.
И сминались белые простыни, и звенели колокольчики на его ногах, царапались её украшения из ракушек. Её губы, руки, волосы, которые он перебирал пальцами, — Айкатль запоминал каждый миг, чтобы потом, когда от его жизни останутся только 144 ступени, этот образ остался с ним.
— Ты не дослушал, — шепнула она, когда они лежали после, прижавшись друг к другу. — Я была у жрецов сегодня. Меня не пустят на церемонию, а я не хотела, чтобы ты узнал об этом там и так…
Айкатль замер на вдохе, пытаясь в неверном свете разглядеть её глаза.
— Ты?..
— Да! — Читлали рассмеялась и тут же заплакала. Схватив его ладонь, положила на свой мягкий и влажный от пота живот. — Ты со мной вот здесь, навсегда, понимаешь?
— Если это мальчик… — Онемевшие губы не слушались. В клетке груди, той, что распахивал Тескатлипока, испытывая юношей на храбрость, билось, стучало, рвалось сердце.
— Нет! Я узнавала у оракула, будет девочка! Кетцалли, драгоценная. Да?
— Да! — выдохнул он, чувствуя, какой лёгкой и пустой становится голова.
Девочка — хорошо. Она вырастет, выйдет замуж, родит детей, а те — ещё детей, и за каждым из них он обязательно присмотрит с тринадцатого неба.
В дверь постучали. Читлали вздрогнула всем телом и суетно поцеловала его лицо.
— Мне пора. Я подкупила стражника, чтобы… Но я не хочу! Айкатль! Не хочу!
Он замер, впитывая звуки её голоса и своё полузабытое имя. В дверь постучали громче и нетерпеливей. На миг он позволил себе представить их жизнь — какой она могла бы быть.
— Люблю тебя. — Стиснул её плечи. — Иди. И расскажи дочери обо мне. О нас. Будьте счастливы — вы обе.
Читлали всхлипнула, но отстранилась, позволив надеть на себя платье и снятые украшения.
Последний взгляд.
Вздох.
Скрип двери.
И он остался один.
Айкатль не знал, как долго стоял, глядя в темноту. С уходом Читлали мир словно потерял краски. Сейчас он как никогда ощущал себя Тескатлипокой — оторванным от жизни, равнодушным к её бедам и радостям.
Стражи приветствовали его почтительными поклонами. Он достал флейту.
Зов барабанов пронизывал город. Горели факелы, пылали костры, вкусно пахло жареным мясом, фасолью и чили. Айкатль шёл, не разбирая дороги, сосредоточившись на музыке — единственном, что у него осталось.
Холод снова терзал его. Впрочем, какая разница? Пусть только закончится эта безумная ночь — и он сбросит перья и хлопковые повязки, пойдёт по ступеням, играя последние гимны и ломая флейты, ляжет спиной на алтарь, подставив жрецу беззащитный живот.
Увидит, как встаёт солнце.
Острая боль в ступне остановила его. Айкатль безучастно посмотрел вниз. Промыть и перевязать бы рану, но зачем?
Из подворотни прямо к его ногам вывалился ребёнок. Маленький, грязный, он прижимал что-то к груди и плакал. Слёзы чертили дорожки по щекам.
— Кто ты? — невольно спросил Айкатль.
Мальчишка уставился на него с таким ужасом, будто и впрямь встретил Тескатлипоку.
— Я сын каменщика, Тецкатль. Не убивай меня, Дымящееся Зеркало!
— От кого ты бежал? В это время дети должны спать.
Мальчик отшатнулся. Под его одёжкой что-то шевельнулось, и из ворота выглянула маленькая мордочка с любопытными чёрными глазами. Ребёнок тут же пал ниц, одновременно выражая почтение и пряча щенка.
Ксолоитцкуинтли. Собака–проводник воина по тёмным тропам не по карману каменщику с окраин.
— Занятно, — протянул Айкатль, оглядываясь на замерших в отдалении стражей.
Преступников в городе карали жестоко, невзирая на возраст и пол. Боги всегда голодны. Им угодны разные жертвы.
Тецкатль скорчился на земле и заревел.
Айкатль ощутил, как внутри что-то сжалось. Вот она — обычная жизнь, которую так легко раздавить. Стоит крикнуть стражам или пройти мимо — и участь этих двоих предрешена.
Он же бог, да?
— Почему ты украл его?
Мальчишка смотрел круглыми глазами, не веря, что Избранный всё ещё беседует с ним.
— Я слышал, его возьмут на пирамиду. Помогать тебе в пути.
— Разве это не его судьба?
Тецкатль всхлипнул и утёрся рукой, только сильнее размазав грязь. Второй ладонью погладил щенка, тут же радостно запрыгавшего вокруг.
— Я хотел её изменить. Пробрался в загон. Мне… мне с ним тепло.
Айкатль усмехнулся. Сжал в ладони флейту.
А потом опустился на корточки и сел прямо в грязь, безнадёжно испачкав дорогие одежды.
— Судьбу меняют только боги. Вот, держи. — Он снял с шеи кулон с панцирем улитки и вложил в маленькую ручку. — Иди в дом Воинов. Скажи, тебя направил Тескатлипока. Этот пёс поведёт лишь тебя.
Минуту мальчишка молчал. Затем выдавил:
— А ты?
Айкатль оглядел свои руки, испачканные землёй, и вдруг понял: ему больше не холодно.
— Я дойду сам.
Он сидел, пока на востоке не побледнело небо. Звёзды гасли, и зеркало Тескатлипоки растворялось в свете.
Когда первые лучи солнца разрезали воздух, он встал.
Его ждали 144 ступени дома Дротиков.
Он был готов.
ГЛАВНАЯ 