Напутствие

Поручик Ржевский демонстративно расстегнул сюртук, засунул руку за пазуху. Щёлкнуло, булькнуло, хрустнуло.

— Вот что я сегодня на кон ставлю! – Возопил, кладя на стол сердце, посеребрённое, в потёках крови. – Кто банк заберёт – и душу мою заодно! – Оглядел шалым взглядом собрание. – А кому душа моя не по нутру – с тем стреляться буду.

И плюхнулся на кресло, жадно схватив карты.

Двое офицеров в углу перешёптывались, попивая шампанское.

— Позёр, — говорил первый, высокий и тощий, — у него три сердца. Одно – справа, второе – слева, а третье – где-то пониже живота, и оно-то – самое главное.

— Купленное в долг, — соглашался второй, низкий и упитанный, — и душа в закладе уж который год. Слыхали мы об этом, Пал Иваныч, и о том, что третье его сердце покоя не знает – каждая вторая барышня в Петербурге вам скажет и каждая первая путана.

Тощий поморщился, поставил бокал на столик.

— Позвольте пари, Семён Петрович?

— Валяйте.

— Не позднее чем к утру, к первому церковному звону, проиграет Ржевский все три сердца, и пойдёт занимать у вас, у меня, или даже у полковника, хоть и счёты с ним имеет.

— Разве ж это предмет для пари? – Фыркнул тощий. – Каждый вечер так случается.

— Не о том я, а о проценте. Уверен, у вас возьмёт под тридцать годовых, а у полковника – под все пятьдесят.

— Ага, — подхватил тощий, — чтобы не отдать, ни мне, ни полковнику, и развлекать гостей по воскресеньям пением, танцами и фехтованием. И такое мы видали.

Тощий и упитанный втихую спорили, а к разговору их прислушался юноша, не высокий и не низкий, телосложения крепкого и в цивильном мундире, неясно как оказавшийся в собрании. Разве что глаза его были закрыты сине-тёмными очками, и при каждом скупом движении от него раздавалось тихое жужжание.

Тощий кивнул в сторону юноши.

— Князь Нанов, звезда общества, слыхали?

— Только то слыхал, — ответил упитанный, — что родился и едва не умер, а было это не более как пять лет назад. И что, теперь в обществе?

— Как видите, вполне себе взрослый, бумаги в полк подал, на рассмотрении. Не желаете ли пари?

Князь Нанов, ненамного передвинувшись, услышал другой разговор.

— Свиригин выпотрошит Ржевского к полуночи, нет у меня никаких сомнений.

Четверо гусарских чинов собрались в кружок и поглядывали в сторону игрального стола.

— У Свиригина большая голова, не находите? Слыхал я об этой забаве, в чане мозги выращивают, и подсаживают к мозгу, так сказать, текущему.

— Свиригин глуп как пробка, это всем известно. Сколько мозгов ему не пришей. Но везуч, каналья.

— А Ржевский сдаёт. На сердце то поглядите. В прошлом алмазы сверкали, а в этом – серебро, да и то – поддельное.

— Слыхал я, что у императора не сердце, а ржавый кулак.

На последнего зашикали. Крамолу произнёс Денис Драгунов, известный фронтёр и бретер.

— Позвольте, сударь, — юноша, князь Нанов, коснулся руки Драгунова, — слухи о сердце императора – не то чтобы беспочвенные, но неполные.

Четверо гусаров уставились на незваного собеседника. Нанов продолжил:

— У императора порядка ста сердец, расположенных по всему дворцу, к которым он подводит нужные шланги. Бережёт, так сказать, сердце основное.

— Мы знакомы? — прищурившись, спросил Драгунов. – Ах да, вы князь Нанов, наслышан наслышан. Кажется, вы были на моих чтениях, у Усольцевых в прошлую пятницу?

Юноша протянул руку в белой перчатке, все четверо пожали крепкую широкую ладонь.

— И как вам мои стишки? – Интересовался Драгунов, взяв Нанова под локоть и отводя в сторону от товарищей. – Пожалуй, я ими сам не очень доволен, но всё же интересно…

Они устроились около окна. Нанов отвечал:

— Не большой я знаток поэзии, но ваша «Жизнь взаймы» порядком меня всколыхнула.

Драгунов ухмыльнулся:

— С себя писал. Или вот с этого персонажа, Ржевского. Глядите, он опять грудь себе терзает, второе сердце вырвет и продует ведь, никогда он не умел в фараона играть.

— Пусть все будут свидетелем! — пьяно крикнул Ржевский, — что нутра не пожалею, но в долгу не останусь!

— Останется, — заключил Драгунов, — еще как, и ко мне прибежит, да взять у меня нечего. Живу в займы, прям с рождения.

— Как и я.

Драгунов внимательно посмотрел на белое, фарфоровое лицо Нанова.

— Другое слышал, о состоянии несметном, с востока привезённым вашим батюшкой.

— На меня всё ушло, умер я, в самой утробе матушки. Средств на меня потратили столько, что сейчас все ростовщики городские днюют и ночуют у нашего дома.

Помолчали.

— А вы ведь не просто так, князь, сюда пришли, — заметил Драгунов. – Глаз не сводите с игроков, размышляете о чём-то.

— Выхода другого не вижу.

— И вам есть на что играть?

Нанов, отставив бокал с шампанским, из которого за весь вечер не сделал и глотка, снял свои синие очки. Драгунов ахнул.

— Боюсь даже спросить сколько карат.

— Достаточно, чтобы я мог хоть что-то видеть. И достаточно, чтобы сделать ставку при хорошей игре.

— А игра хорошая?

Князь постучал пальцем по голове.

— Здесь – одни шестерёнки и пружинки. Увы, не удалось сохранить ни чуточки плоти. Я хорошо считаю, получше многих. А матушке моей требуются новые ноги, да и печёнку пора бы заменить.

Драгунов покачался с носка на пятку.

— Что ж, — сказал он, — настроены вы решительно, и имею ли я право вас отговаривать? Совет лишь дам, не недооценивайте Свиригина, дело не в везении, и даже не в лишних мозгах. И вот еще, если проиграете свои чудесные глаза, всегда сможете послушать мои стихи. В ушах, надеюсь, бриллиантов у вас нет?

— Нет, — улыбнулся Нанов, — уши обычные, медные.

— А один стишок сочиню для вас прямо сейчас, в качестве напутствия:

Жизнь взаймы — не навек, хоть в груди и мотор,

И не всякий алмаз — это честный прицел.

На ярмарке тщеславия — свой разговор:

Кто сердце закладывал, кто глаз не жалел.

Так играй, князь Нанов, да помни одно:

Жизнь взаймы хороша, но отдать — всё равно.