Дом Литератора

Странное учреждение этот «Дом литератора» в вечер вручения литературной премии.

Его старые стены помнят как шуршали шелка на балах Благородного собрания и юные корнеты, краснея ушами, мяли в потных ладонях лайковые перчатки, не решаясь покорить сердце княжны, не зная, что её приданое меньше долгов покойного батюшки. Как гремел низкий бас Шаляпина, и у одной чувствительной баронессы случился прилив крови к тому месту, о котором в приличном обществе не говорят.

В двадцатые годы в зале пахло махоркой и кожей комиссарских тужурок. Вручали первые премии пролетарским поэтам. На сцену выходили в косоворотках и страшно скрипящих новых сапогах, с неистовством читали стихи про домну и трактор.

В послевоенные годы от гула оваций дрожали хрустальные люстры, чудом пережившие революцию, нэп, коллективизацию и бомбёжки. Премии получали лауреаты, которые по бумажке читали слова о партии и народе, а в глазах стояла тоска, от которой немело нёбо.

Девяностые годы эти стены вспоминают со смехом. Малиновые пиджаки, с золотыми цепями толщиной в палец голодного поэта. Премии вручали под грохот плохого джаза и звон бутылок шампанского. Лауреаты благодарили спонсоров, читали стихи про вечное, а сами косились высматривая, не пришёл ли человек с утюгом и паяльником, которому писали расписку на будущий гонорар.

Ныне же, в век торжества творения нейросетевых шедевров над бумагой. Стены пропитались запахом дорогой парфюмерии, купленной в дьюти-фри и душка, что источает промокшая под мышками ткань фрака, взятого на прокат.

В зал стеклась новая толпа лауреатов, и воздух густел от дешёвого алкоголя, заранее выпитого для храбрости.

Человек с багровым от недостатка кислорода лицом постоянно дёргал неправильно завязанный узел галстука. В зале было душно, под мышками темнело, но он продолжал улыбаться, потому рядом сидел человек из жюри.

Дама в дорогом платье искала глазами место, куда бы присесть, чтобы соседка справа умерла от зависти, а сосед слева предложил публикацию в своём толстом журнале, который никто не читает, но все цитируют.

— Аркадий! Душа моя! — вскричал толстяк в очках без диоптрий, но с логотипом дорогого бренда на дужке. — Прочел твой роман! Рыдал! Натурально рыдал! В метро читал, люди шарахались!

Аркадий, чей роман был профанацией, величественно кивнул. Он знал: толстяк рыдал не над романом, а над тем, что его собственный опус третий месяц лежит в том же издательстве без движения. Но ритуал требовал жертв, и бокалы сомкнулись с жалобным звоном.

На сцену вышел ведущий с бородой, которую носят все, кто хочет казаться одновременно интеллектуалом и владельцем крафтовой пивоварни. Никто не помнил его настоящего имени, в программке значилось: «Ведущий церемонии», формулировка, которую он сам себе утвердил на прошлогоднем оргкомитете.

— Дамы! Господа! И все, кто между! — провозгласил он, и в голосе прозвучала такая фальшивая радость. — Сегодня мы вручаем билет в бессмертие!

Зал взорвался аплодисментами, словно каждому уже выдали аванс в счёт этого бессмертия и теперь требовалось срочно его отработать.

На сцену, походкой людей, которые только что подписали договор с неизвестным господином в сером, выходили лауреаты, боясь оглянуться на собственную тень, которая вела себя довольно прилично. Чего нельзя было сказать о них самих.

Молодой человек написал книгу о том, как правильно жить, а сам не спал ночей, глотал стимуляторы, посадил сердце и заработал нервный тик, дёргающий левое веко. Со стороны казалось, что он постоянно подмигивает кому-то в зале. Дама в дорогом платье принимала это на свой счет и томно улыбалась, а он подмигивал юноше с фиолетовыми волосами, который стоял в углу.

Лауреат подошел к микрофону и, заикаясь от счастья и стимуляторов, прошептал.

— Спасибо! Я очень рад! Теперь я свободен! Теперь я буду писать! Вот только проведу ретрит на Бали… закрою гештальт с ипотекой и кредит на айфон… и вот тогда-то…

Никто не слушал. Все считали в уме. «Вот получу Гран-при…», «Вот подпишу контракт…», «Вот умру — тогда они поймут, кого потеряли…».

В третьем ряду, положив ногу на ногу, сидел важный господин в чёрном фраке и чистил ногти разломанной пополам визиткой. На визитке значилось: «NN. Литературный критик. Приём по понедельникам. Приносите своё — унесёте наше». Глаза у него были разные: один веселый, другой пьяный.

На сцене тем временем сорвали покрывало с главного приза. Огромный чек с нолями, похожими на пустые глазницы. И золотой бюст писателя, который похож на всех присутствующих одновременно, а глаза закрыты, то ли спит, то ли умер. Хотя скорее всего не хочет видеть происходящего.

— Мир праху твоему, читатель, — прошептал человек в чёрном фраке.

По окончании церемонии из Колонного зала, под мокрый снег и свет неоновых вывесок которые обещали: «Счастье в кредит. Без первого взноса», и «Срочный выкуп рукописей. Дорого. Конфиденциально» вывалила толпа писателей.

Я стоял на ступенях и курил. Рядом возник человек в чёрном фраке. Он крутил в руках пустой чек. Ни цифр, ни подписи. Только водяные знаки в виде черепа с костями.

— Дураки, — сказал он ласково. — Ищут бессмертие у меня за пазухой. А я не банк, я зеркало.

— А вы, собственно, кто? — спросил я.

— Если угодно, я главный кредитор. Они все берут у меня векселя. «Вот получу премию —  начну писать честно». «Вот куплю дом у моря — и создам «бестселлер». А я терпеливо жду. Я читаю их рукописи набело, когда они уже не могут исправить ни запятой, ни судьбы.

Он кивнул в сторону удаляющегося лауреата. В свете вывески «Счастье в кредит» было видно, что золотой бюст пошёл трещинами, и из них сочилась обыкновенная, подмосковная глина.

— Я помню всех, — продолжал Кредитор, затягиваясь папиросой, которая вспыхнула сама собой. — Корнета, он влюбил в себя княжну коротким четверостишием, а на утро погиб на дуэли. Пролетарского поэта который писал про трактор, и тот его и переехал. Послевоенного лауреата что вышел из зала, сел в трамвай и заплакал. Кондукторша спросила: «Вам плохо, гражданин?» А он ответил: «Нет, мне хорошо. Я просто понял, что променял честность на премию». На следующее утро умер, сердце не выдержало правды.

Он помолчал и добавил:

— А малиновые пиджаки? Все уже там. Кто от пули, кто от цирроза, кто от тоски в эмиграции. И только один, самый невзрачный, который не получил премию, а тихо сидел в углу и пил водку из горла, жив до сих пор. Пишет стихи и счастлив. Потому что не взял у меня ни копейки взаймы.

Я молчал. Ветер трепал афишу: «Литературная премия года. Стань бессмертным сегодня. Рассрочка на вечность».

— Какой сегодня день? — спросил я.

— Сегодня ярмарка тщеславия, — кивнул он. — Кстати не хотите ли оформить кредит?

Я моргнул, а рядом никого. Дымок от папиросы таял, складываясь в профиль грустного классика. Почудился длинный нос — и вот уже тяжелый взгляд игрока. И нет ничего, лишь тень от фонаря дрожит на мокром асфальте.

Я затушил сигарету и пошёл прочь. Без премии и векселя. Чувствуя, как сердце не взаймы отсчитывает удары, без процентов, расписок и обязательств.