Счет

В палате было темно. Шуршали жалюзи, пищали незнакомые приборы, пахло лекарствами, хлоркой и — почему-то — дождём.

«Петрикор».

Слово просто появилось у меня в голове, стоило лишь подумать об этом.

«Этот запах называется петрикор».

— Вы можете назвать своё имя?

Я с трудом сглотнула. Что? Почему так болит голова? И всё тело, ох…

— Не… помню.

Врач, молодой мужчина с тёмными волосами, подтянул ногой стул, сел, задумчиво крутя на пальце кольцо.

— Вы понимаете, где вы?

Я едва заметно кивнула. Волосы прошуршали по тонкой больничной наволочке.

— Что ж, вы всё равно единственная родственница. Видите ли, вы с сестрой попали в аварию и… Мы сделали всё, что могли, но она не справилась. Мне жаль.

У меня есть сестра? Была. Была — и нет. И меня нет. Ни единого воспоминания.

— Вы близнецы, — добавил он мягче. — Нам важно понять, как вас зовут. У вас обеих были документы, но…

На похороны я не попала.

Мой отпечаток пальца подошёл обоим телефонам, найденным в машине, лицо в зеркале – обоим паспортам. Я выбрала личность по счёту в банке, взяла тот, что больше, и быстро восстанавливалась — по крайней мере физически. Морально мне было всё равно. Мир вокруг казался слишком ярким, далеким и нереальным, словно я застыла на вершине горы. Соцсети взрывались от сообщений с пожеланиями выздоровления. Тысячи незнакомцев спрашивали, как мне помочь.

Сложнее всего было понять, кому — мне.

На фотографии высокий крест. Дерево такого тёплого жёлтого цвета, яркое на фоне пасмурного неба. В центре — моё лицо, две даты и имя с завитушками. Александрова Лилия Витальевна.

В документах, которые я оставила в своей тумбочке, значилось имя «Роза». Кем бы ни были наши родители, они явно увлекались цветоводством.

Роза писала картины.

Вся её-моя квартира пропахла краской. Масло, акрил, темпера, акварель — я трогала тюбики и названия приходили сами. Огромные, в пол, окна выходили на парк, и по утрам было видно, как встаёт, тонкими мазками золотя верхушки деревьев, солнце. Мольберт стоял рядом, и на нём белой кляксой сиял холст.

Руки сами взяли кисть.

Я прикрыла глаза, пытаясь пусть не вспомнить, но хоть почувствовать что-то. Ведь я — надо привыкать говорить о себя в первом лице! — написала все эти прекрасные картины, щедро расставленные вокруг. Портреты, пейзажи, животные, абстракции… Мне чудилось, я помню, как смешивались в палитре цвета и как уверенно мазки ложились на полотно.

Я отвела руку и посмотрела.

Уродливая, кривая алая линия делила холст надвое, истекала краской, как рваная рана. Повинуясь странной иррациональной потребности, я достала смартфон и сделала кадр. Пресет, оформление, рамка.

«В память об аварии, отнявшей у меня сестру». Опубликовать.

Пять минут. Ровно через пять минут поступило первое предложение. Комментарии превратились в стихийный аукцион, сотни людей хотели купить первую картину, которую я анонсировала после происшествия.

На лицо сама собой наползла злая, кривая улыбка. Я достала из шкафа бутылку вина, открыла, хлебнула из горла. Гадость.

Телефон прекратил вибрировать. С вивисекторским интересом я открыла ленту. Последнее сообщение предлагало сто тысяч.

Я быстро напечатала «продано, напишите мне в л/с» и вылила вино в раковину.

В маленькой однушке Лилии до сих пор пахло выпечкой и кофе. А еще повсюду лежали книги. В ванной, на кухне, в спальне — раскрытые на разных страницах, с отметками карандашом, словно она читала их все одновременно. Здесь скрипели полы и паук свил паутину в углу, но почему-то только тут у меня получалось дышать. Она была писательницей, моя сестра. Я села за стол, погладила старенький ноутбук со сколом в уголке.

«Enter заедает».

Я поперхнулась растворимым кофе. Руки затряслись крупной, противной дрожью. Пароля не было. Или я ввела его, не подумав? В открытом файле — недописанная книга. Что-то про художницу, рисующую умерших. Кульминация была позади, Лилии оставался только эпилог. Я прикусила губу и положила пальцы на тёплую клавиатуру.

Игорь позвонил ночью. На телефон Розы — тот, что принадлежал Лилии, я давно отключила. Тогда, в первые дни, это казалось логичным. Личность выбрана, жизнь тоже, а что в ней нет ни одного близкого человека — какая разница? Поэтому мужской голос, не принадлежавший администратору медцентра или психотерапевту, изрядно удивил. Парень Лили. Поругались, уехал в командировку, думал вернётся и…

В кафе было шумно. Он сидел напротив, помешивая ложечкой давно остывший чай, и молчал. Я смотрела. На чёрное дорогое пальто, белоснежную рубашку, родинку у виска. Поудобнее перехватила очередную чашку, грея ладони, а Игорь вдруг вздохнул и посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена, — его голос звучал подчеркнуто ровно, — уверена, что ты Роза?

Сердце у меня в груди совершило странный кульбит, а потом застучало с бешенной скоростью. По телефону он сказал, мы с сестрой почти не общались последний год, а недавно помирились. И что-то странное было в его тоне.

— Почему ты спрашиваешь?

— Роза ненавидела кофе. И чашку держала не так.

Мы переехали в маленькую квартирку Лили. Я готовила яблочные пироги по рецептам из старой книги, примеряла вещи из шкафа — бесформенные, слишком простые, часами сидела перед ноутбуком, пытаясь выдавить хоть строчку. Подписчики Розы ждали новых картин, Лили — книг, а я — когда с работы вернётся Игорь. Будто именно его мне не хватало для счастья, для ощущения, что всё так, как должно быть. Я знала все его жесты, все привычки. Как он завязывает галстук, наклоняя голову. Как смешно растрепывает волосы, когда смущён.

Карандаш возник в руках сам собой, поплыл по сухой странице с рецептом вишнёвых кексов. 

Профиль, костюм, небоскрёб.

Громко пропищала микроволновка.

Я шарахнулась, с грохотом роняя стул.

Лилия не умела рисовать. Я видела её каракули в блокноте. Кто я? Кто же — я — такая?!

Голова вспыхнула болью, выплюнула скомканные воспоминания. Как и обещал самый дорогой мозгоправ города, всё вернулось само.

«Почему вдруг он улыбается тебе, а не мне? Я же лучше, во всём!»
«Ах, не хочешь больше общаться? Тебе жаль? А Игорь всё равно будет моим!»
«Говоришь, сделал предложение? Поздравляю! Прости, сестра, я была не права. Встретимся?»
«Давай я сделаю кофе, вкусный, специально училась. За нашу дружбу! Ой, нет, это моя чашка. Слушай, можешь отвезти меня домой, что-то в голову вступило»

В замке повернулся ключ. Игорь возник в проёме, взъерошил волосы, на которых брызгами белил сверкали снежинки.

— Прости, Лил, я задержался сегодня. Чем так вкусно пахнет?

Я медленно улыбнулась и поправила фартук.

— Фасолевый суп. Как день, всё хорошо?

Он кивнул, разуваясь, и на секунду задержал на мне взгляд.

Я выдержала его спокойно.

В конце концов, я всегда добивалась своего.