Тридцатка

Когда они вышли из машины, было около девяти утра. Лето уже вскипело над Праховскими скалами, и на каменной осыпи желтели брызги пижмы. Перебросив веревки на плечо, Даниэль зашел в траву. Томаш запер «Вольво» и сунул ключи под колесо – на тот случай, если отгонять машину придется кому-то другому.

Стена вздымалась на шестьсот метров, отражая солнечный жар. Даниэль позвонил в начале недели и сказал: «Я должен пройти ее». Эва что-то говорила на заднем плане, поэтому он ушел в спальню, чтобы закончить разговор. После случая на Конской Гриве она поставила условие: либо семья, либо горы. Даниэль выбрал семью. Но стена не отпускала его, и Томаш знал: если Даниэль вернется сюда, это будет его последний раз. Рано или поздно люди уходят к тем, кто внизу.

– Дует с востока, – определил Даниэль.

Томаш промолчал. Он тер ладони магнезией, чувствуя, как белый порошок забивается под ногти. Первая веревка пошла легко. Томаш лез первым, вбивая крючья в старые щели. Мышцы грелись, дыхание выравнивалось, и на какое-то время оставался только ритм: захват, толчок ногой, перенос веса. Он слышал, как под ним Даниэль выбирает слабину – машинально, без азарта. Раньше тот страховал по-другому, будто держал в руках не веревку, а бьющееся сердце.

На высоте двухсот метров Томаш добрался до полки и закрепил станцию. Отсюда долина походила на картину Сислея: ржавое поле, нитка ручья, белые кубики далекого поселка. Восемь лет назад они впервые взяли высоту – двое мальчишек, уверенных, что мир принадлежит им по праву смелости. Томашу вспомнилось, как они, измотанные и гордые, делили флягу мерзкой воды, а внизу лощина наполнялась чернилами теней. Спустившись, они сразу поехали в Либерец. У Йиржи Громадки был тогда бар «На крюке», ютившийся в подвале дома на улице Гусова. Через год Громадка потерял три пальца при восхождении в Доломитах.

– Чисто, – крикнул Томаш вниз.

Даниэль начал подъем. Когда он выбрался на полку, его лицо было мокрым и серым от пыли.

– Эва думает, я в командировке в Пльзене, – сказал Даниэль, сплюнув пыль в сторону. – Я ей соврал. Она же сказала: «Ты тратишь на  свои камни столько себя, что когда-нибудь нам с Мартой ничего не останется». Я тогда посмотрел на малышку и, черт возьми, я не смог вспомнить, когда слышал ее смех. Понимаешь?

– Понимаю, старик, – отозвался Томаш. – Ты должен закончить это.

– Да, – произнес Даниэль. – Закончить и больше не возвращаться.

Томаш отвернулся и полез дальше. Соленая горечь поднялась в горле. Он думал, вот так и уходит твой единственный напарник. Не из-за ссоры, не из-за травмы и уж тем более не из-за страха. А все потому, что он вырос из этих скал, как вырастают из старой одежды. И ты не можешь его удержать, потому что держать – значит, выбирать за него оставаться прежним, а это эгоизм. Самая горькая правда дружбы в том, что иногда приходится отпускать друга туда, где тебе нет места.

Скала становилась все отвеснее. Трещины уходили вправо к нависающему, словно бровь великана, карнизу. Рывком подтянувшись, Томаш лег на него и полез, проверяя путь. Он злился не на Даниэля, а на жизнь, в которой всему стоящему рано или поздно приходит конец.

И тут Даниэль сорвался. Все случилось в один миг: ботинок скользнул по плите, покрытой невидимой известковой пудрой, кисти разжались, и он полетел вниз головой, вращаясь в воздухе. Томаш уловил свист веревки, проходящей через карабин, и глухой удар тела о скалу на несколько метров ниже. Веревка держала. Он заклинил станцию и бросился к краю:

– Даниэль!

Внизу было тихо. Через несколько секунд тот застонал, еле слышно чертыхаясь. Он висел на страховке и пытался нащупать ногами опору. Каска была сбита набок, из рассеченного лба текла кровь, но Даниэль был в сознании.

– Я здесь. Держусь.

Томаш медленно вытянул друга на полку, сантиметр за сантиметром. Руки било противной дрожью от мысли, что он едва не потерял единственного человека, который знал его настоящего – не вполне успешного инженера проектного бюро, не сына своих родителей, а того грязного сияющего Томаша, всю жизнь рвущегося опустить ноги в облака.

Когда Даниэль влез на каменную площадку, его колотило так, что челюсти не слушались. Он сидел, привалившись к скале, и смотрел на карабин, будто видел его впервые.

– Марте бы не сказали правду, – наконец проговорил он, когда дыхание выровнялось. – А Эва… Она бы простила. И никогда бы не простила себе этого.

– Ты бы не разбился, я тебя держал, – ответил Томаш, сжимая одной рукой другую.

– Да, – сказал Даниэль. – Ты ведь всегда держал.

– Можешь идти? Осталась тридцатка.

Тот кивнул. Тридцать метров, три веревочные длины по вертикали, здесь ощущались как все десять. Томаш согласился страховать вторым, следя за другом с предельным вниманием. Каждое движение давалось Даниэлю с трудом. Один раз он замер, прижавшись щекой к камню, и сквозь ветер Томаш услышал его тяжелый вздох.

– Держу, – только и сказал он.

Когда ладонь Даниэля легла на финальный уступ, Томаш закрыл глаза. В висках стучало: «Вытянул, вытянул». Скала кончилась. Пока они отдыхали, солнце перевалило за полдень. Умывшись, Даниэль подошел к кромке, за которой расстилался мир, куда им предстояло вернуться.

– Знаешь, мне так хотелось доказать себе, что я еще все могу, – сказал он. – Но это глупость, Томаш, беззубая и трусливая. Мы ничего не должны этой скале. Я не хочу, чтобы Марта привыкала к тишине, не хочу еще раз видеть Эву ревущей в ванной, когда она подумала, что все кончено. Мы берем слишком много времени внизу, чтобы потратить его здесь.

– Жизнь взаймы, – усмехнулся Томаш.

Даниэль повернулся к нему, и в его глазах стояли слезы.

– Я не пойду больше, брат. Ни на эту стену, ни на какую другую.

– Я понимаю, брат. Ну, иди сюда.

Мужчины стояли, крепко обнявшись, а высоко над ними кружил сарыч, выбравшийся на охоту.

– Будешь ходить один? – спросил Даниэль.

– Найду кого-нибудь, – ответил Томаш.

– Я приеду встречать тебя внизу, если захочешь.

– Приезжай, – сказал он, улыбнувшись. – Наверное, это хорошо, когда внизу ждут.

За перевалом лежала трасса, полная огней. Томаш включил радио и нашел волну с джазом.

– Я рад, что ты был со мной сегодня, – сказал Даниэль, когда впереди показались первые дома пригорода.

– Я тоже, старик, – донесся голос Томаша.

Он притормозил у поворота к дому Даниэля. Хлопнув дверцей, тот наклонился к открытому окну, держа в руках свое снаряжение.

– В субботу у нас утка. Приезжай к пяти, Марта будет рада. А с тебя херес.

– По рукам.

Томаш смотрел, как он идет к крыльцу и ему навстречу выбегает маленькая фигурка в пижаме, обхватывая отца за колени. Развернув «Вольво», Томаш остановился. Некоторое время он сидел неподвижно, потом вышел из машины, достал из багажника оставшиеся веревки и отправил их на дно мусорного бака у обочины. Раздался хлопок водительской двери, и, выдав шинами фонтанчик гравия, «Вольво» скрылось за поворотом.