– А что к нам больше Катенька не заходит? – спросила за завтраком мама. Я покраснел и уткнулся в миску, делая вид, что всецело поглощен изучением комков в холодной овсянке. – Поругались что ли?
Я пробурчал что-то невнятное с набитым ртом. Мама, конечно же, так просто не отстала.
– Такая славная девочка. Целеустремленная, умница. И отличница. А красавица какая…
– Мам, она к родителям уехала, в Австралию. Я же говорил.
– Сань, ну не расстраивайся, вернется, – мама похоже прониклась сочувствием и совершенно некстати. – Откладывай зарплату, и съездишь ее навестить, – мое протестующее бурчание ее не остановило. – А то найдет там себе какого-нибудь Данди.
– Вот именно, – ответил я, – Я не конкурент, если там найдется какой-нибудь Данди. И на Австралию я, пожалуй, с трех смен в неделю не заработаю.
– Ты и Егору не конкурент был. И где этот Егор, – махнула рукой мама.
Ну, допустим, я уже знал, где Егор и почему он мне не конкурент, но все это было в прошлом. Объяснять маме причину, по которой все чувства к Кате у меня как отрезало было не просто сложно, а невозможно в принципе. Ни в какую Австралию я бы за ней не поехал, даже если бы меня там ждали.
Хотя начиналось все просто отлично, и быть еще прекраснее, если бы ее родители из этой их Австралии не возвращались.
Катя с биологического мне всегда нравилась, но у нее в профиле стояло «влюблена», причем взаимно с моим одногруппником Егором. А Егор – такой амбал, что пытаться знакомиться с его девушкой, равносильно самоубийству. Но Егор внезапно прогулял зачетную неделю, потом сессию. Я его больше не встречал, что не отменяло его отношений с Катей, но хотя бы не в институте.
Закрутилось у нас как-то неожиданно быстро после выпускной бакалаврской вечеринки, настолько быстро, что о существовании Егора я начисто позабыл. Она пригласила меня к себе домой, думаю, понятно зачем, в отличие от моей комнаты, у нее никто бы не подслушивал за стенкой, чем мы занимаемся и сколько раз.
То, что Катя любит зверушек и заводит всякую странную живность, я и так знал, но обнаружить в ее комнатах целые стеллажи с пауками, палочниками, улитками, богомолами и сороконожками я никак не ожидал. Катька с упоением рассказывала про каждого из своих питомцев, так что я даже проникся к ним смутным интересом.
Пичкать меня латынью было абсолютно бессмысленно, но Катька все равно умничала: тыкала в стекло террариума пальцем и называла род, вид, семейство. Произносила нараспев, будто дьявола вызывала. Та-тата… макс… долихофаллус. Вот, «долихофаллус» я даже запомнил, потому что это и без латыни звучало смешно, а в переводе тем более – «длинный фаллос». Катька назвала этих недоулиток банановыми слизнями. Были они противными, склизкими, как и следовало ожидать, желтыми – цвета банана, в общем. И на фаллос абсолютно не похожими. Непристойное хихиканье у меня вырвалось само собой.
Катька обозвала меня кретином и на полном серьезе попыталась описать, почему у этих слизней такое эротическое название. «У них, Саня, такой интересный процесс спаривания, с длинными прелюдиями и активным выделением слизи». Это однозначно подействовало на меня возбуждающе, и мы перешли резвиться в кровать. Не знаю, были ли мои прелюдии такими же долгими, как у ее любимых слизней, но в конце концов она, удовлетворенная, облокотилась на подушку. А потом тут же подорвалась на кухню за едой.
И притащила бананы. Спокойно смотреть, как она ест банан было невозможно. Но, похоже, намекала она совсем не на секс, хотя без повтора акробатических этюдов тоже не обошлось.
– А знаешь, что происходит, когда в процессе спаривания банановые слизни запутываются друг в друге? – спросила Катя в тот самый момент, когда слизни интересовали меня меньше всего на свете, и не дождавшись моей реакции продолжила. – Улитка, выполняющая роль самки, откусывает длинный фаллос партнера. Ну ты же помнишь, что они гермафродиты?
– Помню, – уныло ответил я. Мой организм тоже заскучал в ожидании очередной научно-популярной лекции, но огорчать Катю не хотелось, – Но это же улитка. У нее ведь нет зубов?
– Во рту слизней много мелких зубчиков, они соскребают с пищи слой за слоем, как наждачкой. Так самка и перетирает орган, который мешает ей расцепиться с «другом». Ну, а после она спокойно вынашивает яйца, уже оплодотворенные спермой яйца.
– А этот… как его самец… То есть, партнер… – ужаснулся я, – умирает?
В этом ее микромире все было жестко по максимуму. Кате доставляло удовольствие рассказывать про самок-каннибалов – пауков и богомолов она обожала не меньше, чем улиток. В какой-то степени я стал понимать Егора, исчезнувшего из жизни Кати. Не каждый спокойно вытерпит рассказ о зомби-гусенице, продолжающей ползти к солнцу, даже когда ее внутренности превратились в желе под воздействием вируса или о жуках-могильщиках из гробниц фараонов.
– Не умирает…
Я облегченно вздохнул и потянулся к Кате за поцелуем, но она меня досадливо отстранила. Рано обрадовался.
– Просто больше не размножается. Ведь этот фаллос то же самое, что вывернутое наружу влагалище. А вот отложившая яйца самка еще может попробовать себя в роли самца…
Желание трахаться угасло само собой. В голове невольно промелькнули картины спаривания моллюсков. Но попытка соблюсти невозмутимость мне почти удалась.
Я вяло дожевал тошнотворно сладкий банан. Потом мы смотрели глупый сериал – не о животных, а про любовь в некой экзотической стране. Под него я и задремал.
Во сне я стал слизнем… Да-да, вот тем самым жирным банановым слизнем с огромным длинным фаллосом. Инстинкты гнали меня на поиски самки, разумеется, медленно и ползком на тонкий аромат феромонов, активно потея слизью. Я нашел блестящую желейную дорожку на гигантском листе. В конце моего марафона уже ожидала она: самая привлекательная бананоняшка, с курносым личиком Кати и голубыми глазами на ножках, влажная, подрагивающая от нетерпения и готовая к размножению. Ядовито-желтая и сияющая, как шкурка вощеного лимона, она внимательно осматривала меня своими глазками-перископами, исследуя каждый миллиметр моего, такого же склизкого и возбужденного, тела.
Она открыла маленький ротик, слизывая мои выделения с листьев, а я также занялся поглощением ее желе. У меня больше не было человеческих конечностей, только тело, состоящее из сплошных мышц. Несмотря на кажущуюся мягкость и податливость, мускулы были крепки, я без труда, скручивался кольцом, обвивая ее ногу. Я поглаживал мою партнершу головой, соскребал слизь с ее тела, нежно покусывая и пощипывая. Ей определенно были по нраву мои ухаживания, так как она тут же начала делать то же самое, нежно скользя ртом по моему телу – всему, от основания рожек до трепещущего от страсти влажного органа. Я не мог ее толком разглядеть в ночной тьме, к тому же я был близорук, как все улитки, но я знал, что она прекрасна. Интенсивно выделяя феромоны и смазку, наши тела сплелись, обволакивая друг друга, соединяясь в инь-янь. Тактильные щупы и глазные стебельки Катьки легкими касаниями возбуждали мой фаллос, который все более напрягался и удлинялся, пока наконец не вошел в ее влажную щель.
Я дернулся, чтобы освободится, но тело самки свела сладкая судорога. Попытался вновь выскользнуть из ее объятий, но тщетно, застряв в лабиринте мышц. Попытки отползти, не увенчались успехом. Катька-слизень проявляла нетерпение и дергалась в другую сторону. Ее радула коснулась обмякшего фаллоса, проводя теркой по его основанию. Она начала соскребать плоть, словно питательную мякоть с банана. Боль была слабой, я чувствовал лишь сожаление, ведь эти прекрасные ощущения соития не повторятся больше, но знал, что оставил после себя многочисленное потомство – и это утешало. Лучшая часть меня закупорит проход в ее половое отверстие до тех пор, пока она не отложит множество круглых яичек, повторяющих мой генотип. Ни один самец до тех пор не покуситься на ее банановую сладость.
Моя восхитительная партнерша вгрызлась последний раз и оторвалась, поспешив по своим делам.
Я ощутил, что у меня все же есть руки и ноги. Постель была влажной, а воздух в спальне тропически горяч. Катька сидела сверху, откидываясь все дальше и почти касаясь шевелюрой одеяла. Похоже, я все же впечатлился ее лекцией. Я закрыл глаза от удовольствия, и вновь открыл – в руках Катки была огромная ножовка с мелкими зубьями.
Как я заорал, подпрыгнув на кровати и выскочив в чем мать родила на кухню!
Испуганная Катька чуть не свалилась на пол, когда я выдернул из-под нее одеяло.
Остатки сна я стряхнул, только когда уже был полностью одет. Перед глазами еще стояла жуткая картина – голая Катька, закатив глаза от экстаза, сжимает в руках пилу и сладострастно ухмыляется. Трясущимися руками я зажег сигарету и нервно затянулся.
Она зашла на кухню и нахмурилась. Сигарета, безжалостно выдернутая из моих дрожащих пальцев, полетела в ведро.
– Офигел? Здесь нельзя курить. У меня палочники сдохнут.
– Можно, кофе? – жалобно проблеял я.
– Можно. В шкафчике на первой полке, – Катя нажала на кнопку чайника и достала из холодильника березовый сок.
Полупустая жестяная банка оказалась задвинута за батарею стеклянных – полных сероватой муки. Катька предвосхитила вопрос.
– Костная мука. Она всегда нужна. Как подкормка для цветов и улиткам – чтобы наращивать красивую ракушку.
После кофе мне полегчало, я успокоился и даже смог поглотить пару тостов. От бананов я все же отказался.
– И дорого это все содержать? – Вся стена между кухней и коридором представляла из себя стеллаж, заставленный террариумами. В гостиной коллекция была разнообразнее, а тут в основном жуки, какие-то противные личинки и слизни.
– Много. Но родители безотказно спонсируют мои увлечения. Они же и сами энтомологи.
– Эти несимпатичные какие-то. Я ткнул пальцем в черных продолговатых жуков.
– А, по-моему, они прекрасны, – Катька фыркнула. – Я думала ты не такой, как Егор. Тот вообще меня не слушал. Хотел, чтобы я избавилась от своего «увлечения».
– А вместо этого ты избавилась от него? – сказал я с нервным смешком. Катька посмотрела на меня странно и губы у нее дрогнули. – Ну, ты же его бросила? Иначе ты бы не стала со мной встречаться? Или это он… – Катька нервно скривилась, и я испугался, что сморозил глупость, – Прости, прости. Я дурак такой. Не хотел, правда тебя обидеть. Ну, он козел, конечно, если вы из-за хобби рассорились.
– Молчи уже, – Катька махнула рукой.
Она выпила сок и как ни в чем ни бывало затараторила.
– Это чернотелки. Личинок продают в зоомагазинах, как пищу для насекомоядных животных. Но я их сама развожу. А вот эти красавчики с оранжевой спинкой – жуки могильщики.
Я подошел поближе. Могильщики были и, правда, яркие и симпатичные. В вот тушка хомяка, полузарытая в древесную щепу – симпатичной не была. Клетки с хомяками и мышами у Кати стояли еще в одной комнате. Тоже много. Что там в родительской спальне обитало – я даже и смотреть не хотел. Подозреваю, твари попротивнее кивсяков, раз Катька так и не похвасталась.
– Да он сам сдох, от старости, – хмыкнула Катя. – Не выбрасывать же белок. Я им даю иногда мясо. Это дешевле.
Я вспомнил, что своего хомяка я с почестями похоронил на даче, на клумбе с петуньями и немного расстроился.
Кольчатые личинки копошились на чем-то, что сильно смахивающем на человеческий палец, но приглядываться я не стал.
Мы встречались с Катей еще месяц, пока наши отношения не закончились, так же внезапно, как начались. Одногруппники были уверены, что из Австралии она не вернется. Мама, возможно, тоже так думала, поэтому о Кате не спрашивала больше.
Я же забыть Катю не мог. Потому что мне нужно было присматривать за ее жуками. И за мышами тоже, не помирать же им с голода. Но особенно за жуками. Они были очень прожорливы, и я все же надеялся, что где-нибудь через месяц смогу пристроить всю ее коллекцию в «хорошие руки».
***
– Саня, пришел зверушек кормить? – словоохотливая соседка Кати по лестничной клетке сначала меня пугала, но вскоре я привык к ее расспросам, – До, чего ж ты хороший парень, не чета ее прежнему. Повезло Катюше!
– Да что вы, Клавдия Серегевна, скажете тоже, – кивнул я.
– Надеюсь, Катя вернется из этой ее Австралии. Чего там делать-то? Семью надо здесь создавать.
– Я тоже надеюсь, Клавдия Сергеевна, – привычно ответил я и проскользнул в недра Катиной квартиры.
Фитолампы мерно гудели, некоторые из них пора было заменять. На первый взгляд – вроде все хорошо. Я пригляделся к террариуму с зоофобосами. Кокосовый субстрат был усеян мертвыми личинками. Чернотелки, мои любимицы, копошились тоже вяло и не желали делать новые кладки.
Я быстро насыпал корм грызунам, сменил воду и подошел к комнате Катиных родителей. Отодвинул щеколду и замер на пороге.
Как и в тот раз, пару месяцев назад.
Сначала я думал, что здесь живет что-то особо мерзкое. Я не страдал любопытством – если Катька, чем-то до сих пор не похвасталась, значит она точно знает, что мне это не понравится.
Мне и не понравилось. Хотя я увидел это случайно. Мог бы и не увидеть. В таком виде, по крайней мере. Разве что потом, в виде банок с мукой в шкафу. Но однажды я вышел ночью покурить и чуть не наступил на хомяка. Обычный такой толстый сбежавший хомяк сидел у приоткрытой двери в родительскую спальню. Наверное, прогрыз пластиковую крышку и утек на свободу.
Хомяк шарахнулся и сиганул в комнату. Надо было просто сказать об этом Кате и отправиться спать. Но я зачем-то решил его поймать. А вдруг там у Катьки живет какой-нибудь опасный для хомяков удав. Я включил свет и замер на пороге: в углу полусидел скелет с остатками завяленных мышц на костях.
Катя подошла незаметно сзади и остановилась, не пытаясь меня обнять.
– Как ты уже знаешь, это личинки жуков-чернотелок. Сначала я хотела использовать могильщиков, тех красивых, оранжевых. Но они были слишком медленными. Кожееды были хороши, но сбегали и портили одежду. Зоофобусы же – идеальны. И размножаются легко.
– Это Егор? – спросил я. Угловым зрением мне показалось, что у Кати в руках что-то есть. Наверное нож. Или молоток. Оборачиваться не хотелось.
– Да, – холодно и без капли сожаления.
Скелет был целый. А в шкафу много банок с костной мукой. И я видел палец в террариуме. Наверное, тогда это все же был палец. А еще у нее была большая электрическая мельница для костей и скорлупы.
– Значит твои родители не в Австралии, – я звучал не так спокойно, как хотелось.
– Сань… – она шагнула ближе.
Я резко развернулся и ударил первым. Она отлетела, виском об металлический угол стеллажа и обмякла. В руке у нее был наполовину очищенный банан.
Я отогнал воспоминание и зашел в комнату. Катя сидела в углу. Не Катя, конечно, а то, что от нее осталось – довольно много, надо сказать. Я заметил, что последнее время личинки ели как-то неохотно. Я подошел ближе – с головы Кати упал мертвый жук. Я тронул ее за плечевую кость – на пол с сухим шелестом посыпались дохлые зоофобусы.
Чернотелки покрывали опилки угольным слоем. На кухне в одной из «банок» еще копошилось несколько живых жуков. И тысячи мертвых трупоедов.
Я закурил. Открыл холодильник и достал связку бананов. Зачем-то взял и очистил один.
И что в них Катька находила?
Никакого наслаждения.
ГЛАВНАЯ 