Первым вернулся мастер Людвиг. Распахнул серые глаза, напрягся, как тетива перед выстрелом. Рука потянулась к поясу механически, к мечу — ничего не нащупала. Мастер Людвиг подскочил быстро и зашатался: ноги ослабли, стали рыхлыми. Виски тут же пронзила боль, ледяная игла сквозь затуманенный разум, и в глазах потемнело. Мастер Людвиг зашагал из стороны в сторону мелкими неверными шагами. Босая ступня со следами крысиных укусов скользнула по влажной стоптанной траве, и инквизитор повалился в грязь.
Мелкие брызги сыпались с серого неба, как из огромной лужи. Сонный ворон косился с усохшей ивы. В голове звенело, и мир весь казался бесцветным. Мастер Людвиг коснулся своей груди: вороненые латы пропали. Перчатки, меч, корд милосердия, плащ — мародеры забрали все. Оставили только потертое серебряное кольцо на шее, священный символ ордена — не осмелились взять.
Мастер Людвиг зажмурился. Образы стали проступать вспышками перед глазами. Приказ с багровой печатью. Корчма в глухом лесу на подступах к предгорью Орхаран. Красивая женщина в платье с открытыми плечами, ее светлые волосы слегка вьются и пахнут лавандой. Староста деревни глядит угрюмо, мотает небритой рожей. Курт и Гуго у повозки успокаивают напуганных лошадей. Крестьяне с дубьем и ножами собираются у корчмы, обступают кругом. Кто-то кричит. Бросают сети, тянут, хватают за руки. Бьют чем попало, как попало — по рукам, по ногам, давят кучей. Курт и Гуго отбиваются, валят чернь одного за другим. Мастер Людвиг слышит свой голос: «Бегите! Прочь!» Курт и Гуго не слушают. На них бросают сети, спускают собак. Валят кучей, бьют чем попало. Красивая женщина стоит рядом, курит длинную трубку и улыбается. Запах лаванды усиливается, и лошади рвутся, исходят пеной. Мастер Людвиг чувствует, как кровь стекает по его лицу, и сердце колотится быстро, слишком быстро. Все меркнет резко.
А затем появляется снова. И мир весь становится серым.
Еще несколько секунд он лежит с закрытыми глазами, разбитый и опустошенный. А затем слышит хрип.
Всякому, кто изучал Бестиарий Принципалис, известно: проклятие нежити необратимо. Постепенно оно отнимает у вернувшихся память, пожирает их личность и волю. Безумная нежить подобна бешеному зверю и ищет лишь одного — живой крови и плоти, чтобы унять свою боль. Нежить не может противостоять этой жажде, ибо нет боли страшней и неуемней, чем боль нежити. Распространенное убеждение, будто мертвые не чувствуют ничего, ошибочно: свое гниение они ощущают в полной мере. Немногим, кто изучал Бестиарий Принципалис, выпало испытать это на себе.
Гуго вернулся вторым, Курт последним, через пару минут — тоже без лат и оружия, босоногие, с переломанными руками. Мастер Людвиг помог им подняться, но долго стоять не смогли. Объяснять ничего не пришлось.
Какое-то время они сидели на траве молча, пошатывались, как сонные котята, прислушивались к своим уже гниющим телам. Дождь расходился.
Гуго отыскал во внутреннем кармане свою записную книжку и принялся записывать. Никто не стал спрашивать, что или зачем, но не потому, что им было плевать. Гуго записывал все, что помнил — имена отца с матерью, имя младшей сестры, свое имя, свой возраст, имена мастера Людвига и Курта, свою любимую еду и книгу. Пальцы его дрожали и не слушались, почерк его стал уродлив, и дождь размывал слова.
Курт смотрел в небо, и холодные капли разбивались о его глаза, повисали тяжело на ресницах. Он думал о женщине, которую встретил во время охоты полгода назад. Помнил ее улыбку с ямочками на щеках, помнил каждую крохотную родинку на лице, помнил запах ванили и табака. Курт помнил. Он думал о том, может ли нежить любить, и хотел умереть.
— Боги нас покарали, — сказал вдруг Гуго. — За все.
— Чушь, — ответил мастер Людвиг.
Гуго фыркнул, сплюнул бурым гноем.
— Я один здесь оракул, мне лучше знать. Рихт отвернулся от нас.
Мастер Людвиг смолчал. Он никогда не молился — ни Рихту, ни Сарграму, ни кому-либо еще. И начинать сейчас смысла не видел.
— Плевать на богов, — сказал спокойно. — У нас есть работа.
Курт повернул лицо к мастеру.
— Карга еще жива, — продолжал тот. — Это она была в корчме, беловолосая, с трубкой. Подбила чернь, запугала или внушила… плевать. Это ее колдовство. Но мы закончим дело. …Только придется взять плату.
Гуго убрал записную книжку.
— Ты же…
— Да. Мы никогда не брали с людей ни гроша, всегда убивали тварей ради них просто так, ради служения ордену. Время дарить прошло. Теперь им придется платить.
Гуго хотел было что-то сказать, но не осмелился: правда была не на его стороне.
— Может, все иначе, оракул. Может, боги дали нам второй шанс. И я им воспользуюсь.
Никто не стал спорить.
Мастер Людвиг смотрел на запад. Над подлеском поднимался дым одинокой трубы.
Через час или два — нежить плохо чувствует время, — когда дождь и голод усилились, а конечности стали слушаться лучше, мертвецы поднялись и зашагали на запад. Мастеру Людвигу не пришлось ничего объяснять, все они чувствовали одно — иглы в черепе, в ребрах и в каждой кости, плотоядных червей в потрохах.
Дом стоял в отдалении от деревни. Здесь жил немой фермер с женой и двумя дочерьми. Инквизиторы встретили их по пути к корчме — те везли в крытой телеге кукурузу, махали руками приветливо. Мастер Людвиг не помнил их лиц, но был почти уверен, что видел через сеть возле корчмы.
Младшая из дочерей фермера заметила их первой — три темные фигуры в дымке дождя. Они исчезли быстро, как призраки, девочка не успела показать папе. Вернулись тоже быстро. Первая тень, самая большая, выбила дверь. Две другие заползли внутрь, схватили папу, придавили к полу. Папа открывал рот, махал руками, но тени были сильнее. Его шея хрустнула влажно, и он успокоился. Мама заплакала, схватила дочерей за руки, спрятала за себя.
— Пожалуйста, — сказала с трудом. — Только не их… Умоляю…
Большая тень приблизилась к ней.
— Ведьма, — прохрипела. — Где она?
Мама замотала головой.
— Нет здесь ведьмы…
Тень протянула к ней длинную руку, схватила за плечо. Мама вскрикнула.
— Она не ведьма! — голос ее дрожал. — Она… святая. Лечит…
— Где? — повторила тень.
Мама сдалась.
— Дом на окраине, там лаванда под окнами…
Тень отпустила ее тут же.
— Прочь, — сказала тихо.
И мама послушалась. Потащила за руки обеих своих дочерей — прочь, прочь от дома, от смерти.
Дождь хлестал по щекам, и волосы падали на глаза. Младшая все ждала, когда папа возьмет ее за вторую ручку — сожмет своей большой мягкой ладошкой, улыбнется молча, как всегда, и мама перестанет плакать. Обернулась, надеясь увидеть его, и ее крик рассек пелену ливня. За провалом на месте двери в рыжих отсветах пламени папино тело пожирали три черные тени.
Совсем скоро под покровом ливня тени добрались до дома святой, что лечила людей и скотину в деревне долгие-долгие десятилетия, а взамен брала лишь троих детей в год — совсем немного. Тени изувечили ее тело и предали огню вместе с домом. Затем прошли по деревне, вернули свои латы и оружие, и никто не посмел их остановить. Гром несся низко им вослед, и отблески молнии освещали их путь. Впереди у теней было много работы.
ГЛАВНАЯ 