Глод

Я стою перед зеркалом в ванной и скребу ногтем щетину на щеке, опираясь на край раковины. Керамика холодная. Под ногтем собирается сухая серая пыль. Или прах? Это реальность или нет?

Гудит включенная электробритва. Вибрирует. Слишком низкочастотно. Так сильно, что вибрация отдается через керамику раковины мне на руку до самого мозга. Вчера… или это было полчаса назад? — я проснулся в этой же ванной, но кафель был бледно-зеленым, а не белым. Помню запах гнилой органики из труб. Сейчас пахнет лишь дешевыми детергентами.

Открываю шкафчик, достаю черный маркер. Пишу на ладони: «ГЛОД».

Маркер холодит кожу. Из-за этого я верю, что бодрствую. Но в прошлый раз, когда я обжегся пламенем спички во сне, боль казалась настолько сильной, что из меня невольно вырвался крик, и я проснулся с волдырем на пальце. Он исчез через мгновение, оставив лишь недоумение. Логика моих кошмаров безжалостна.

Я выхожу в коридор. Половицы скрипят. Этот скрип — не гарантия. Если он повторится дважды на одном и том же месте, значит, мой мозг все помнит. Он – мой главный враг.

Телефон в кармане напоминает о своем существовании настойчивой вибрацией. На экране загорается сообщение от мамы: «Почему не отвечаешь? Срочно позвони!». Все в порядке. Мамы всегда волнуются. 

Но мама умерла год назад.

Я замираю на полушаге. Сердце стучит в висках. Поднимаю руку к лицу. Черные буквы «ГЛОД» медленно расползаются и плывут вверх по руке жирными змейками.

Я понимаю, что, все-таки, в какой-то момент задремал, а сейчас почти проснулся. Ощупываю себя и понимаю, что все еще стою в ванной. Касаюсь пальцами век и пытаюсь их открыть. После пары неудачных попыток ору:

— Идиот! Ты не открыл глаза!

Ловлю себя на мысли, что давно уже веду с собой диалог, и не только внутренний. Это я так проверяю себя. Раньше проверял, чтоб не забыть. Теперь, еще чтоб не заснуть.

Экран телефона плывет, вместе с окружающей реальностью, чаще как расплавленный металл, реже как рябь от помех на старом телевизоре. Заставляю себя сосредоточиться, чтобы разглядеть цифры: шесть суток. Шесть дней и шесть ночей депривации сна — чистого безумия на пределе возможностей.   

Интересно, сколько времени человек может продержаться без сна? В интернете пишут, что абсолютный рекорд – одиннадцать суток. Мой личный рекорд – пока шесть дней. Но в последние два дня мне все сложнее контролировать свою добровольную инсомнию. Пару раз ловил себя на том, что выпадал из реальности. Не помогают уже ни кофе, ни энергетики. Иногда разум отказывался верить в то, что происходит со мной сейчас. Ведь все это время я жил жизнью обычного человека и иногда мне казалось, что случившееся со мной детстве – это все плод моей детской фантазии. 

Все полетело к чертям неделю назад, накануне моего тридцатитрехлетия. «Тридцать лет!», — после этих слов старого шамана в моем детском сознании включился обратный отсчет. Метроном катастрофы, бомба замедленного действия – я подсознательно отсчитывал все эти годы. И вот, спустя двадцать пять лет я не выдержал и решил найти того шамана, поскольку смутная тревога росла во мне и мешала жить. Я без труда нашел и ту деревушку, и тот самый дом, в котором принимал нас тогда шаман – детская память спасительно подсказывала мне верный маршрут. Мои надежды рухнули в один миг, едва я въехал во двор его жилища. Я всмотрелся в шамана, проводящего обряд у костра, и заметил, что ритуальные одежды сидели на человеке как-то не так. Это был не он: мне объяснили, что старый шаман умер, и теперь его дело продолжает его сын. Но то, что я увидел в следующее мгновение, вызвало у меня ступор: я узнал ту самую березу, хоть она за эти годы заметно разрослась. Это была та самая береза, и ее ствол был расколот надвое. Когда я замычал что-то невнятное и указал на нее, мне ответили, что недавно в нее ударила молния. В панике я запрыгнул в машину и уехал прочь, как можно быстрее и подальше от опасности. Хотя куда можно от него уехать. Дух вырвался на свободу. И он очень голоден.

И вот, я стою в прихожей и пытаюсь собрать остатки разума. Я все вспомнил. Я не сплю шестые сутки. Потому что не готов к встрече со своим древним страхом. Готовился к нему все последние двадцать пять лет, упрямо твердил его имя, чтобы не забыть. Отправил жену с дочкой к теще, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. И закончить эту затянувшуюся историю. Это должен сделать я. Один. Сам. Чтобы спасти родных. А теперь я снова тот испуганный мальчик и память услужливо возвращает меня снова и снова в тот злосчастный день, когда я умер.

  Я не помню, как впал в кому. Мне было лет семь, когда я тяжело заболел. Потом клиническая смерть. Врачам удалось завести сердце снова. Но я не мог очнуться. Тогда родители отвезли меня к сильному шаману. Он долго камлал, чтобы найти мой заплутавший дух и вернуть обратно. Напоследок он сказал, что теперь я лакомый кусочек, на который слетятся все духи: я для них помеченный. Он ошибся: меня духи не видят. Кроме одного. У него нет глаз, но он чует меня.

Когда он явился в первый раз, подуло могильным холодом и запахло серой. 

— Заблудшая душа, – прошелестел он. –  Чуем тебя!

В предрассветном полумраке я увидел очертания его длинного тела, сотканного из пепла и тумана. Из пустых глазниц ко мне тянулись черные щупальца.

— Жертву! Жертву! – шептали они, ощерившись. – Нам нужны глаза…

Я испугался и закричал. В комнату вбежала бабушка.

— Покажи нам жертву! – шуршали щупальца.

Я пальцем указал на бабушку. Через месяц она умерла: сгорела от онкологии.

После похорон кошмар повторился. Дух держал в руках глаза бабушки и снова тянул ко мне щупальца, растущие из невидящих глазниц.

— Жертва! – нашептывал многоголосый хор. – Чуем жертву. Мы голодны. Накорми нас!

У моей кровати дежурил дед. Я указал пальцем на него.

После похорон деда кошмаров не было полгода. В тот вечер мы повздорили с сестрой из-за новой игрушки. И когда дух приблизился к моей кровати, я без сожаления указал на соседнюю кровать, где мирно посапывала сестра в обнимку с новым мишкой.

На ее похоронах я не сдержал слез и положил к ней в гробик любимого мишку. В тот день я осознал, что я трус и эгоист. Понял, что скучаю по сестренке и дедушке с бабушкой. Я дал себе слово, никогда больше не предавать родных. И рассказал родителям о злом духе. Они снова повезли меня к тому шаману, но в придорожной гостинице кошмар настиг меня снова. Он снова требовал жертву, но я не сдавался. Дух подходил все ближе и уже начал душить меня щупальцами. Я задыхался, начал синеть, и тогда отец затряс меня за плечо: 

— Просыпайся, Даня! Открой глаза!

Я силился проснуться, но сонный паралич не отпускал меня.

В отчаянии отец взял мою руку и указал ею на себя:

— Вот он я! Бери меня, не отдам тебе сына, тварь!

К шаману мама привезла меня одна: отца с инфарктом увезли в реанимацию.

— Со мной все будет в порядке, — уверял он ее ослабевшим голосом. — Ты, главное, сына сбереги, родная!

Долго камлал шаман. На вторые сутки упал без сил. Потом позвал нас во двор и указал на одиноко стоящую березу:

— Силен оказался дух. Чуть меня самого не задушил своими змеями. Много глаз насобирал, оттого и сила выросла у него. Запер я его в стволе. 

Подошел к деревцу и постучал по коре ладонью:

— Хорошее дерево, крепкое. Лет на сорок-пятьдесят продержит духа.

Потом наклонился ко мне:

— Но знай: придет время и тебе придется встретиться с ним снова. Ты должен назвать его по имени и дать ему отпор.

— Я не знаю его имени, — смутился я. —  Подскажите мне, как его зовут.

— Это твой личный дух, — усмехнулся старый шаман. – Тебе ему имя и выбирать.

— Тогда можно я его Глодом назову?

— Можно. Только запомни это имя. Не забудь.

Я не сплю. Не сплю. Мир вокруг превратился в жидкую субстанцию, как ртуть: очертания мебели плывут, тени на стенах шевелятся. Граница между явью и кошмаром становится зыбкой. Временами мне начинает казаться, что я все еще лежу в той детской больнице, и не было тех мучительных и одновременно прекрасных двадцати пяти лет – это все лишь затянувшийся бред после остановки сердца.

Но цифры на экране телефона упрямо напоминают мне: я взрослый мужик, мне тридцать три. Каждый миг этих лет я дрессировал свою память и просыпался с одним лишь словом на губах. Глод. Это имя я выжигал в своем сознании, как клеймо. Чтобы в решающий момент не струсить. Я должен назвать его.

И вот этот момент настал.

Я сижу на полу в пустой квартире, опершись спиной на шкаф. Внезапно резко похолодало, стены покрылись инеем, а изо рта пошел пар.

 Лампочки на люстре над головой затрещали и начали лопаться одна за другой, погрузив дом в глухую, плотную темноту. Запахло серой и болотной гнилью.

Из угла донесся знакомый до дрожи звук. Скрежет когтей по паркету. Тот самый звук из детства.

«Посмотри страху в лицо», — прозвучал в памяти глухой голос шамана.

Я заставил себя поднять голову и посмотреть прямо в эти пустые слепые глазницы.

— Мы чуем тебя, — прошелестел голос прямо у меня в голове, заставив кровь застыть в жилах. – Мы голодны.

Из темноты вытянулась длинная, костлявая фигура с непропорционально длинными конечностями. Лица у нее не было — череп, обтянутый серой кожей, и шипящие змеи вместо глаз. Она медленно приближалось, протягивая ко мне свои иссохшие пальцы. Страх, древний и неконтролируемый, парализовал мое тело. Мне снова семь лет. Мне безумно хочется кричать, забиться под одеяло и указать на кого угодно, лишь бы эта тварь ушла.

Тварь потянулась к моей груди, и я почувствовал, как сердце начинает отказывать, готовое остановиться навсегда, как тогда, в детстве:

— Жертву. Покажи нам жертву!

«Посмотри страху в лицо», — снова прозвучало в памяти.

Я заставил себя поднять голову. Мои губы пересохли, язык едва ворочался от усталости и ужаса.

Собрав последние остатки воли, я вдохнул ледяной воздух и указал пальцем на самого духа:

— Глод!

Тварь замерла. Ее костлявая лапа, занесенная над моей грудью, задрожала. Черные змеи в пустых глазницах всколыхнулись с бешеной силой и начали стремительно выпадать из глазниц, с грохотом стукаясь о паркет.

В ту же секунду духа скрутило. По его длинному, иссохшему телу пробежала волна конвульсий. В безумной ярости тварь впилась когтями в голову и начала сдирать с черепа кожу, вместе с мясом, обнажая кости. Чернота, соткавшая его плоть, начала осыпаться на пол пеплом, сухой золой. Кости хрустели, переламываясь и укорачиваясь, суставы со звуком рвущихся сухожилий вставали на новые места. Тварь уменьшалась в размерах, обретая пугающе знакомые, человеческие пропорции.

Постепенно черный туман начал исчезать, оседая на мебель серой пылью. Тьма рассеялась. Болотный запах гнили исчез, сменившись резким, удушливым запахом хлорки. Все было кончено. Глод уничтожен. Я победил свой самый страшный кошмар. 

На полу, среди куч черного песка и клочьев содранной кожи, неподвижно лежало тело человека. Обычного мужчины. Я подошел ближе, опустился на колени и, преодолевая тошноту, ухватился за холодное плечо. Резким движением я перевернул мужчину на спину, лицом к свету.

С пола на меня смотрело мое собственное лицо. Это был я. Мои черты, моя одежда, даже мелкий шрам над бровью, полученный в детстве. Мой двойник лежал с широко открытыми, стеклянными глазами, в которых навсегда застыл чистый, незамутненный человеческий ужас. Он был мертв. 

Мир вокруг меня замер. Из легких вышибло весь воздух.

Лампочка под потолком вспыхнула ядовитым, хирургически белым светом, болезненно ударив по моим воспаленным от бессонницы глазам.

Сердце бешено заколотилось в груди. Чувство триумфа мгновенно сменилось неумолимым, подступающим к горлу предчувствием катастрофы.

Я резко вскочил. Мои движения показались мне странно легкими, почти невесомыми. На непослушных, ватных ногах я повернулся к дверце шкафа. К зеркалу.

В ту же секунду иллюзия контроля рассыпалась в прах. Я попытался сделать шаг назад, но не почувствовал ног. Я посмотрел вниз и похолодел. Мои ступни уже не принадлежали мне — они превратились в черные, иссохшие когтистые лапы. Тьма стремительно ползла вверх по моим ногам, впитываясь в тело, перемалывая кости и пожирая мою плоть.

Я поднял глаза на свое отражение. И крик ужаса застрял у меня в горле, превратившись в безмолвный хрип.

Из гладкой поверхности стекла на меня смотрело Оно.

Два слепых, голодных желтых огонька вместо глаз, разверстая черная пасть и длинное, иссохшее тело, сотканное из вечной, непроглядной тьмы. Я попытался поднять руку, чтобы коснуться своего лица, но в зеркале взметнулась длинная, костлявая лапа с уродливыми черными когтями.

Из зеркала на меня смотрел Глод. И он был очень голоден.