Он встретил меня у калитки, в поношенном свитере с вывернутыми манжетами. В руках держал дымящуюся кружку. Тапки на босу ногу, несмотря на заморозки.
До этого я видела его только на фото. Молодой, весёлый, с живым взглядом. На снимке было семеро мужчин на фоне гор. Через неделю спустился он один.
Теперь передо мной стоял выжатый лимон, но глаза. Клянусь, те самые живые что и на снимке.
— Анна Сергеевна, верно?
— Да. Здравствуйте.
— Как дорога?
— Навигатор дважды пытался увести меня в лес.
— Ну проходите, в ногах правды нет.
Я ожидала увидеть дом-музей: маски, ледорубы, карты. А меня встретила обычная изба. Книжные полки, старый диван, на подоконнике горшки с травами.
— Чай уже заварил.
Руки после дороги одеревенели, пальцы еле гнулись.
— Не откажусь.
— Чай в пути спасает.
Пятнадцать лет он не давал интервью. Отказывал газетам, жил отшельником. Поговаривали, что особо ретивого репортера даже подстрелил.
Я написала, что у меня дипломный проект и что выросла на его дневниках. Он ответил коротко: «В воскресенье».
Вернулся с чайником, налил. Чай был терпкий и густой. Сперва горчило, а потом растеклось теплое и пряное.
Я положила телефон на стол и достала диктофон.
— Не против?
— Иначе бы я не согласился.
Диктофон замурчал и мигнул красным.
— Вас называли крысой. Вы возвращались оттуда, куда мало кто отважился заходить. А затем шли вновь. Тридцать три экспедиции. В двадцати кто-то гиб. В семи вы вернулись один: Перу, Каракорум, Кодар…
— Кодар не в счет. Там умерли не на горе.
— А остальные?
Он спокойно пил чай.
— А в остальных, они были чужими для гор.
Я запомнила фразу, красиво легла бы в заголовок.
— Любят винить выжившего. Особенно родня.
Я вспомнила снимок с похорон. Чья-то мать бьёт его кулаками в грудь, а он стоит и не закрывается. Снимок тогда обошёл все газеты.
Мне стало жарко. Я сняла кофту и повесила на спинку стула.
— Любят люди истории, где остаётся последний герой.
Я кивнула.
— Расскажу, то что не попало в записи. Как я научился слушать горы.
Он откинулся в кресле и подул на чай.
— Это была первая вылазка в Анды.
Я глотнула чай, напрягла память. В записях этот эпизод занимал от силы полстраницы. Дурной проводник, оползень, выход на границу.
— Нас было двое, я и Андрюха. Молоды, самонадеяны. Горы такого не прощают.
Гид Матео, запах перегара говорил за него, где он утопил свои лучшие годы. Но он с диким упорством утверждал, что знает тропы лучше чем мы пути в женскую общагу. Взяли не поэтому, просто он брал дешевле всех.
Из меня выскочил смешок и я поперхнулась чаем.
— Первые сутки прошли спокойно. Матео травил байки. Второй день стал поворотным. Сошёл оползень. Тогда я еще не знал, что за первым сходом идет второй. Матео убедил, что до перевала рукой подать, а там и база. Успеем. Горы были не согласны с ним.
Земляная масса смела Андрюху. Крика я не слышал. А вот Матео повезло, раздробило голень. Опухло, но кость наружу не вышла.
Шина вышла примитивной, но рабочей. Вместо носилок рваная плащ-палатка. Проход впереди завалило и решил развернуться. В горах темнеет рано. Без карты, в темноте и вместо проводника обуза. Не помню уже, кому молился. Помню дымок, а за ним крыши в ложбине.
Племя встретило радушно. Дети улыбались, женщины принесли чай и похлебку, а мужчины занесли Матео в хижину. Из-за их жуткого говора смысл улавливал через слово. Четко понимал только гора и кровь. После пары кружек отвара мне стало легче. Будто окунули в тёплую воду. Потом совсем сморило, на утро проснулся посвежевшим младенцем.
Я откинулась, чай отлично расслаблял, язык заплетался. Клонило в дрему.
— Необычный отвар. Что вы туда кладете?
Он взглянул на мою полупустую чашку.
— Я сам подбираю травы из моих путешествий. Так вот, на утро я навестил Матео.
Он был раздет и на нем скакала голая девушка. Взгляд застыл на ней, и я не сразу увидел обрезанные культи ног Матео, с сочившейся сукровицей. Он что-то пробурчал мне, я не расслышал — стоял как истукан и пялялся. Матео заплетенным языком повторил : «Они едят»
В этот момент позади меня зашло трое мужчин, даже не взглянув на меня. Двое стали держать Матео, а третий вливал что-то ему в рот.
— Вы сбежали?
— Бежал как никогда. Никто даже не попытался остановить, пришёл в себя уже у горного ручья. Вниз вела тропинка, шел по ней четыре часа, сверялся по солнцу. К вечеру спустился к гребню, а за ним меня ждала деревня. Та же самая. Женщины готовили, дети махали мне.
— Вы остались там?
— Да, остался. Всю ночь не смыкал глаз, в руке сжимал нож. Вряд ли он мне помог бы, но с ним было как-то спокойнее. На утро я зашел в хижину к Матео.
— Что вы увидели?
— Теперь не было и рук.
— О боже.
— Мясо, семя, кости. Все шло в дело.
Меня затошнило. Чай вдруг стал слишком сладким.
Он подлил мне, не спрашивая.
— А вас не трогали?
— А я был гостем. Пытался расспросить, но жуткий диалект. Улавливал что-то про горы и чужака. На второй раз направился в другую сторону. Вышел к ручью и вечером оказался в деревне. Ту же.
— Как это возможно?
— Не знаю. На третий день с него сняли ещё кусок, за ним второй. Хуже всего, что моя беспомощность стала обыденностью.
Меня бросило в дрожь от его интонации, будто он рассказывает как правильно разделывать рыбу. Я сидела, поджав ноги.
— Но как вы вышли.
— На следующий день одна старуха, сморщенная кикимора, гаркнула мне в спину, почти без акцента.
— Что?
— Чужих гора держит. Я спросил: а своего? Она засмеялась и указала скрученным пальцем на дом с Матео.
— Стать одним из них.
— Да, Матео умолял убить, а я был слаб. Он умолял, терял сознание, просыпался и просил снова. К вечеру я взял подушку.
Руки не дрожали, это я помню хорошо. Я надеялся, что будут. Он повернул голову и закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.
Я держал долго. Боялся убрать и увидеть, что он еще дышит.
Потом я сидел рядом, не знаю сколько. Меня растормошили руки. Жители вошли сами, никто не кричал. Стояли у двери и смотрели. Протянули костяной нож. И тогда дошло что они хотят.
У меня пересохло во рту.
— Вы…
— Да.
— Господи.
— Бог мне не помог.
— У вас не было выбора.
— Был.
— Вы прекратили его мучения.
— Я мог умереть человеком! Человеком.
Он сжал свой стакан, старческие вены взбугрились, костяшки побелели.
Первый кусок я не проглотил, скрутило и вырвало. Они ждали. Не заставляли, не смеялись. Я отрезал второй. Жевал долго. Волокна забивались меж зубов.
На утро я вышел из деревни. Вышел к ручью, спустился вниз, ждал увидеть крыши. И не увидел. Меня отпустили, по крайней мере физически.
А вскоре меня нашли пастухи. А там неделю провел в местной каталажке. На мясо я смотреть долго не мог.
— В дневнике вы писали, что двое погибли при оползне.
— Так повезло только Андрюхе.
— И вы снова шли в горы. Много раз. И снова теряли людей.
— Они были чужими.
Меня затошнило, я поняла, что хочу уйти. Потянулась к диктофону. Палец мазнул мимо. Попробовала снова. Рука стала чужой.
Хотела встать. Сердце колотилось, а тело оставалось мягким, тёплым. Телефон лежал экраном вниз, в метре от руки.
Он встал, взял диктофон, выключил запись. Я закричала, но вышел хрип. Он понюхал остатки в моей чашке.
— Там меры не чувствовали. Горчило и человек выключался раньше времени. Я дозу поправил.
Он сел напротив.
— Живое мясо вкуснее.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.