Я сидела в кабинете, кажется, уже час или два. Время перестало иметь для меня значение, когда на рабочий стол лёг запечатанный конверт, который я забрала сегодня днём из рук настоятельницы детского приюта. Казалось, сколько бы ты ни убегала от прошлого, оно так или иначе настигает тебя. Моё настигло меня изящным почерком в правом углу с именем, которое хотелось бы забыть, как самый страшный сон. И теперь оно настойчиво требовало принять решение, от которого в дальнейшем зависела моя жизнь. Не фигурально. Буквально. На листах, присланных в конверте, буквы складывались в предложения, которые уставшее за весь день сознание отказывалось правильно воспринимать. На одном — письмо, написанное явно мужской рукой с размашистым почерком, передающим сухие факты о потере, с минимумом подробностей и большим количеством медицинских заключений. Видимо, это от судмедэксперта. Без эмоций, строго по делу, как полагается в их работе. На втором — непосредственно последняя воля, которую хотелось бы не то, что выполнять, а сделать максимально наоборот.
Взгляд скользил по строчкам уже в третий раз, или в четвёртый? Бесполезно. Единственное, что сейчас на самом деле хочется, — это швырнуть плотную бумагу, на которой издевательски чернела надпись «Завещание», в ближайшую мусорную корзину и сделать вид, что ничего не было. Ничего не приходило. Никто не напомнил, что где-то там, на Апеннинском полуострове, меня ждут, чтобы исполнить последнюю волю ненавистного мне человека.
Я произнесла это слово вслух, и оно повисло в воздухе, нарушая тишину рабочего кабинета. Ненавистный. Оно звучит слишком правильно, даже литературно, может быть. На самом деле я до сих пор не знала, как назвать и объяснить то, что я чувствую к этой особе. Ненависть звучит слишком громко. Злость — наоборот, недостаточно. Больше, наверное, подходит слово «отвращение», но к себе самой — за то, что столько лет я позволяла этому человеку влиять на мою жизнь. Потребовалось десять долгих лет, чтобы наконец-то выдохнуть и на самом деле поверить, что я получила свободу, когда она покинула страну, отправляясь покорять другую. У неё были большие амбиции, минимум стыда и отсутствие понимания о каких-либо личных границах. Её могло ждать большое будущее, и я искренне ей его желала. Подальше от себя.
Да, звучит эгоистично, согласна. Но у меня есть все причины желать этого. Отбрасывая письмо подальше, я поднялась на ноги. Сидя на одном месте, не придёшь к решению. Более вероятно, что в этом случае правильного решения попросту нет. Меня ждут в Италии, на похороны, которые организует кто-то другой. Даже удивительно, что у неё появились люди, готовые проводить её в последний путь по-человечески, а не как, например, жители Индии, что отправляют тело в священную реку Ганг. Хотя, не будем лукавить. Ей бы подошла и канава.
Не проходило и дня, чтобы я, уже давно покинувшая стены детского приюта, не вспоминала нашу первую встречу. Обшарпанные стены детского дома в три этажа, кованые ворота с огороженной территорией. Город выделял им средства, но всё уходило на содержание детей, а не на здание. Наверное, это было даже правильно.
Мы с сестрой оказались там в раннем возрасте: ей четыре года, мне два. Мы были против того, чтобы разлучаться, а те, кто рассматривал нас для удочерения, не соглашались на двоих. Мы продолжали оставаться в приюте, пока однажды к нам не привезли ещё двух сестёр. С младшей мы подружились довольно быстро. Она тоже любила книги, головоломки и избегала шумных мест, где собирались остальные дети. Воспитательницы всегда знали, где нас искать, — в старой библиотеке, где было не так много книг, но было тихо и спокойно. Может быть, именно поэтому она так невзлюбила меня. Не за то, что я сделала, а за то, что я имела. Старшую сестру, которая любила меня и отказывалась отправляться куда-либо без меня. Подругу, которая понимала меня, как никто другой. А может быть, и за то, что, несмотря на всё, я продолжала радоваться каждому дню. Не хочу вспоминать детали того вечера, когда она окончательно перешла границы. Я запомнила лишь запах пыли в заброшенном корпусе, чужой смех и собственное молчание. Которое длилось годы, пока ей не показалось, что этого мало. В психологии, которую я изучала уже после, есть понятие «эмоциональный аффект». Это взрыв, при котором кора головного мозга отключается, и человек не думает, не оценивает последствия, не контролирует собственные действия. Она мастерски и систематически вызывала подобный эффект у моей старшей сестры, доведя её до того, что оставило меня полноценной сиротой в четырнадцать. Всё, что мне осталось, — это записка. Всего несколько слов, которые я храню до сих пор.
И пусть прошло уже достаточно лет, за плечами детский приют, полученное образование, новая жизнь и работа, я всё ещё не разучилась вздрагивать от звонков, просыпаться по ночам от кошмаров, застывать в ожидании панической атаки, стоит увидеть знакомый силуэт. И апогеем всего этого стал обычный конверт с её именем.
Рука снова тянется к конверту, в очередной раз пробегаясь по строчкам официального заключения, будто моё сознание всё ещё надеется, что это шутка. Кажется, мне всё же придётся убедиться лично в том, что это всё закончено. Может быть, именно после этого я наконец-то перестану быть той, кто постоянно бежит и боится.
Если я поеду, мне придётся закрыть агентство. Предупредить клиентов, что беру паузу на неопределённый срок. Можно назвать это отпуском. Незапланированным и, кажется, достаточно длительным. Настолько, что вряд ли кто-то из клиентов сможет дождаться моего возвращения. Я потеряю их. Но кажется, выбора нет. Вместо этого меня ждёт чужая страна, где меня никто пока не знает. Где первое время мне будут тяжело даваться даже простые фразы, пока я не привыкну к языку. Чужие традиции, менталитет — всё это придётся постигать с нуля, через неловкость, непонимание, через моменты, когда хочется провалиться сквозь землю от собственной беспомощности, а по вечерам я буду задавать один и тот же вопрос: «Зачем?»
Но я знаю, зачем. Затем, чтобы наконец-то перестать бояться собственного отражения. Чтобы посмотреть в глаза тому, что я так долго и упорно хоронила на сеансах психотерапевтов, и убедиться, что она больше не имеет надо мной власти.
Я еду не ради неё. Я еду ради себя. Чтобы после, оказавшись в другом городе, в другой стране, среди незнакомых людей, я могла спокойно сказать: «Я свободна».
Да, будет трудно. Что-то внутри меня всё время будет сопротивляться, кричать и искать пути назад. Но если я не сделаю этого сейчас, я, вероятно, так и останусь жить с этим страхом дальше. И когда-нибудь он победит. Поэтому нужно переступить через собственные границы и сделать это. Она хотела видеть меня в Италии? Хорошо.
Её последнюю волю я готова исполнить, чтобы убедиться, что она и правда последняя.
Я кладу конверт в сумку, закрываю ноутбук, на экране которого уже прошла онлайн-оплата за билет на ближайший рейс, гашу свет и выхожу из кабинета.
Буквально через несколько дней моя жизнь изменится.
Я не знаю, что будет дальше, но я сделала этот выбор…
Франческа Ришар.
13.07.23