Я пишу в надежде, что тот, кто сумеет найти эти записи, не сочтет меня искателем приключений, сошедшим с ума. А может ему повезет понять суть, которую не понял я сам вплоть до последней минуты Дам лишь одну подсказку: линии, которыми мы очерчиваем мир — не что иное как выдумка испуганного разума, и за ними нет ничего, кроме пустоты.
Все началось с карты. Мой дед, фермер из Кведлинбурга, после смерти завещал передать во владение своим внукам три фахверковых домика, полуразрушенную мельницу и участок земли, купленный им в 1889 году и с тех пор ни разу не посещенный кем-либо из семьи, кроме него самого. Вот этот клочок земли и достался мне. На карте граница участка была прочерчена твердой дедовской рукой, но за этой чертой, там, где полагалось быть соседнему наделу, стояла лишь одна фраза: «Здесь предел ложен».
Я счел это причудой старика, будучи уверенным, что речь шла о предельной погрешности в геодезии, поэтому решил сам проверить границы владения, тем более что бумаги сулили мне права на порядочную территорию. Я прибыл в Германию в конце октября, когда туманы, словно небесные войска недвижимо стоят над полями, а воздух пропитан гнилью разлагающейся листвы.
Участок оказался пустошью на отшибе, за которой начинался лес — обычная смесь сосны и бука. На своем кривом немецком я пытался представиться соседям, но те лишь торопливо отводили глаза и спешили вернуться в свои дома. Один фермер, вглядевшись в мое лицо, сказал слова, которые я тогда понял не до конца: «Там межа гуляет. Земля не лежит ровно».
Я, разумеется, отнес это на счет эрозии почвы и приступил к съемке, вооружившись теодолитом. Сначала мне было необходимо восстановить границы по дедовским записям. Первый день не принес ничего необычного, кроме одного: приборы мои словно не желали сходиться в показаниях. Углы, вымеренные утром, к вечеру давали иную сумму, будто сама плоскость земли слегка искривлялась в течение дня, а компас временами замирал, дрожа между направлениями, словно не мог определиться, где находится север.
На второй вечер я разбил палатку у той самой межи, что, по словам фермера, «гуляла». Пограничный камень, поставленный, если верить записям, ровно на сто метров от берега, оказался — я проверил дважды — на сто двадцать. Пришлось списать это на собственную ошибку измерения и лечь спать, а утром все перемерить заново.
На следующий день, пока я возился с приборами, за моей спиной послышался звук треснувшего стекла, как будто кто-то наступил на зеркало грубым ботинком. Я обернулся — со стороны леса приближался человек. Бодрой походкой. За ним плелась черная сгорбленная собака.
— Добрый день, Ральф! — приветливо сказал он. — Сто лет не виделись!
Я уставился на него.
— Простите, меня зовут не Ральф. Это имя моего деда.
Человек наблюдал. Собака, вытянув свою неправильной формы морду, смотрела на меня скалив зубы. От нее исходил обжигающий ноздри пыльный, звериный запах. Мне вдруг захотелось убежать.
— Вот оно что, — Человек продолжал стоять напротив меня, отбрасывая через чур длинную тень. — Давно здесь?
— Пару дней всего-то.
Запах усилился. Я не удержался и поморщился.
— Значит, разбираетесь в бумагах? — он кивнул в сторону моих записей.
— Да… в общих чертах. Понимаете, это немного абсурдно, — я виновато улыбнулся. — Но тут ничего не сходится.
— Давайте, я погляжу.
Человек, приблизился, протянул руку, и я понял, что смрадный запах исходил не от животного, а от него самого. Он выхватил у меня карту, повертел ее и бросил на землю.
— Все проще. И одновременно сложнее. Вы скоро поймете.
Сказав это, он свистнул собаке и двинулся обратно в сторону леса. Пока они шли по тропе, тучи полностью скрыли утреннее солнце. Я почувствовал, словно кто-то провел кончиком острого ножа мне по шее сверху вниз.
Ночью меня разбудил звук. Я вышел из палатки и увидел, что туман стоит стеной, но стеной странной формы: он не клубился беспорядочно, а обрисовывает некую геометрию. Главное, не нужно делать резких движений. На границе леса вытянувшись на задних лапах стоял медведь. Огромная голова, черная шерсть, медведь, стоял, не шевелясь и смотрел прямо на меня.
Нет, это что-то неживое, камень или кривая тень дерева.
Нужно скорее вернуться в палатку.
Ночь была наполнена звуками: рев, шаги, хруст веток, чей-то тихий смех.
Наутро я проснулся от уже знакомой вони. Запах словно собрался у меня на языке и мне захотелось сплюнуть. Весь день, работая на участке, казалось, что за мной кто-то наблюдает из-за деревьев. В этом можно не сомневаться, я чувствовал…
Я двигался вдоль разметки территории, которую проложил еще вчера, и вскоре понял, что иду вдоль межи, обозначенной на дедовской карте. Вот только теперь она пролегала не там, где я вымерил ее накануне. Камни-вехи, которые я собственноручно выложил вечером, стояли по другую сторону ручья, и притом выглядели так, будто простояли там столетия, обросшие мхом и вросшие в землю.
Тогда я и осознал истину, от которой все во мне похолодело: обозначенная мною граница участка не сдвинулась. Сдвинулось нечто иное — то, что я по глупости своей полагал незыблемым фундаментом, на котором строится всякое измерение: само понятие места. Я стоял на земле, которая никогда не обладала фиксированным положением.
Убежать. На самом деле мне хотелось одного — убежать. Немедленно.
Я вернулся в деревню. Фермер стоял у калитки своего дома и крутил в руках зеленое яблоко. Он сделал неосторожное движение и порезал палец перочинным ножом.
— Ничего, — сказал он, ничего хорошего не случится…не исключено, что он придет…
— Кто?
— Это совсем не исключено, я думаю. Вы должны понимать. Разве вы не чувствуете запах?
В глазах резко потемнело и я упал.
— Ральф, очнитесь!
Я медленно открыл глаза. Мое тело лежало на границе участка как безвольная кукла. Что же с ним случилось?
Земля вокруг поросла высокой зеленой травой. Фермер склонился надо мной, точнее над тем, что лежало в траве. Его палец, порезанный минуту назад, уже не кровоточил. Он поднял голову и посмотрел прямо туда, где, как мне казалось, находился я сам, хотя определить это место было решительно невозможно.
— Вот видите, Ральф, — сказал он тихо. — Я же говорил, вы поймете.
— Я не Ральф, — попытался произнести я, но звук родился не во рту, а сразу в воздухе вокруг, будто сказанное мной никогда и не нуждалось в границе губ.
— Уже нет, — согласился он. — Уже — да.
Из леса вышла собака. Фермер пробрался в палатку, вынес оттуда мою тетрадь с записями и сунул собаке в пасть. Она трусцой побежала в сторону деревни.
Ветер налетел с неимоверной силой. Я почувствовал, как ручей, лес, деревня и то, чем я был прежде, сходятся, наконец, в одну неразличимую, безымянную точку, определяя границу, за которую я больше никогда не смогу переступить.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.