Диоклетиан

Не привык европейский автопром к настоящим русским дорогам за столько лет. Сапоги немецкие полстраны вытоптали, но не покорили. Так и колеса мерседеса встряли в землю намертво где-то под Смоленском, километрах в ста.

Егор Ильич, сидя на заднем сиденье, почувствовал, что машина накренилась на правый бок.

— Славка! – гаркнул он водителю. – Ты что творишь?

— Егор Ильич, да тут распутица.

— Ты нас куда вообще завез?

— По навигатору вроде в ту сторону.

Мотор снова взревел, но колеса пробуксовали вхолостую, не сдвинув машину ни на сантиметр.

— Да тут недалеко. За тем лесочком.

— Ты что ж это? Пешком мне предлагаешь идти?

— Эдак мы простоять тут можем до второго пришествия, — пожал плечами Славка.

Выругавшись, Егор Ильич кое-как выбрался из машины. Солидный живот в один момент чуть не перевесил все остальное тело, и стоило больших усилий не шлепнуться в грязь. Машина и правда встряла в колею, брюхом припав к дороге.

Егор Ильич, осмотревшись, взял под мышку портфель, вытер лоб от испарины и пришлепнул пару мух, что кружили над его лысеющей головой.

Вокруг было поле, стрекот и щебетание. Тишина глубинки никогда не была молчаливой. Солнце еще палило, но уже клонилось к закату, а на горизонте появились сизые тучи, предвещавшие ночной дождь.

Не хватало еще застрять тут!

Охая, Егор Ильич тронулся в сторону лесочка, но быстро понял, что итальянские туфли и английский костюм, как и немецкий автопром, не для русской действительности. Под пиджаком стало тяжко дышать, пришлось и пуговицу на сорочке расстегнуть, и галстук развязать.

Эх! Сейчас бы взять вертушку, да как положено важному человеку. Только сказали действовать без шума, чтобы не вызвать панику. Вот и пришлось только на одном Славке ехать.

Надо же, как чернь какая-то ногами идти! А шел Егор Ильич не меньше получаса, и потов с него слилось как с марафонца. Проложить бы здесь асфальт. Пожалуй, это можно было бы устроить. Сократить бюджетец какой-нибудь области, да пустить на частную дорогу, а в расходах записать как детскую больницу.

За лесочком и правда виднелся хуторок с деревянным домом и парой сараев. Картина открывалась по-шукшиновски простая и ностальгическая. Егор Ильич на секунду даже подумал, что оказался у давно почивших своих деда с бабкой, где босоногим оболтусом гостил летом. Виднелся белый дымок, а в воздухе ощущался тонкий запах баньки.

Хутор казался необитаемым, но ухоженным. Дом недавно покрашен, забор отлажен, трава скошена, а дрова сложены аккуратно под навесом у крыльца. Даже на окнах красовалась герань и кружевные занавески. Мимо с писком прошмыгнули испуганные цыплята и бросились под крыло сидевшей в тени квочки.

— Ах ты, ш… шельма, — выругался Егор Ильич, чуть не затоптавший зазевавшегося птенца.

Позади дома на грядках кто-то копошился. Поседевший мужичок в простой рубахе согнулся над капустой и голыми руками выдергивал сорняки. Спина его была мокрой от пота, а потрепанные брюки закатаны до колен.

Да нет. Не может быть.

— Виктор… Виктор Андреевич? – несмело вопросил Егор Ильич.

Мужичок распрямился и огляделся, от солнца сощурив глаза.

— Ба! Егорка! Какими судьбами?

Хозяин хутора бросился к гостю и крепко обнял его.

— Надо же какое совпадение! Не поверишь, только утром тебя вспоминал. Вот думал, как вы там?

Егор Ильич все еще не мог поверить, что этот согбенный мужичок, босой к тому же, именно тот человек, к которому он ехал. Два года прошло, а будто не бывший министр перед ним, а колхозник, ей богу. Волос белых стало еще больше, кожа почернела, морщин оттого прибавилось, но тусклые обычно глаза теперь горели, а на лице застыло какое-то странное, незнакомое ему выражение.

— А я как раз к вам по этому поводу. О нас.

Егор Ильич прижал к груди портфель.

— Ну, успеется. Ты, поди, устал. Из самой Москвы что ли пешком шел?

— Да там Славка… машина застряла.

Виктор Андреевич понимающе закивал и развел руками:

— Дороги. Что ж поделать?

— Вам бы сюда дорожку проложить. Вы только скажите. Мы бы в миг все организовали.

— Да зачем? – усмехнулся хозяин. — Ко мне и не ездит никто. А если мне надо, так я старенькую Ниву завожу. С ней как-то надежней. Да ты проходи-проходи. У меня как раз чайник поспел. Я, знаешь, какой кипрей душистый собрал? Ну мед!

Внутри домика было чисто и светло. Массивный шкаф в углу, домотканный ковер на полу, простая кровать, стол с венскими стульями и побеленная печь, еще теплая. И комод у окна. Чувство детства на короткий миг снова взыграло в Егоре Ильиче — точно такой же стоял и у деда.

— А потом в баньку! Венечки сам собирал, — хозяин уже вовсю хлопотал с чайником и чашками. Из чайника потянуло сладким ароматом.

— Виктор Андреевич, дело срочное, — Егор Ильич догадался-таки достать носовой платок и промокнуть изрядно намокший лоб. – Преемник ваш не справляется совсем. Приходится отчеты, кхм, корректировать.

Виктор Андреевич тяжело опустился на стул, нахмурился и стал чуточку похож на прежнего себя. Не хватало только кителя.

— А он из этих, принципиальных. Зачищает, всюду нос свой сует, отчета требует. Заместитель ваш уже присел. А Сашка, сами знаете, не из тех, кто станет крайним. Погибнем же, всех за собой утянет.

Хозяин окинул гостя тяжелым взглядом, но промолчал.

— До вас не дозвониться, не дописаться. Я гляжу, связи здесь нет? Как вы вообще Жуковку на это променяли? Там и до Москвы близко, и все свои. Вот, пришлось ехать самому. Никто почти о том не знает. Вернитесь, Виктор Андреевич. За вашу отставку мы поговорили с нужными людьми. Признаем ошибкой, виновные понесут наказание, а вас восстановим. И указ уже подготовлен. Осталось только подпись самого, — Егор Ильич возвел глаза к небу. — Ну и мелочь – ваше формальное согласие.

Над столом повисло тягостное молчание. Виктор Андреевич хмурился в раздумьях, а Егор Ильич не смел больше и слова сказать, боясь нарушить хрупкую тишину.

— Вот что, — наконец сказал хозяин. – Ни на что я не соглашусь и возвращаться не намерен. Когда меня удар хватил, что-то я тебя у своей двери не видел с таким отчаянием в глазах. Видимо, тогда ты за шкуру свою не беспокоился. А теперь, погляжу, аж поджилки трясутся.

Егор Ильич заметно сглотнул.

— Ты не думай, Егорка, я на тебя зла не держу. Я, может, тебе даже благодарен. После болезни на многое глаза открылись. На тебя, на себя, на вот это все, — Виктор Андреевич потряс кулаком, — ваше Жуковское. Пустое это, жизни в нас нет, как и служения. Только свой интерес, шкурный. Гонимся за чем-то, как зависимый за единорогом.

Тень сошла с лица хозяина и сменилась на то самое незнакомое выражение, увиденное Егором Ильичом ранее:

 — А здесь спокойно, тихо, банька, огород. Вот жизнь: маленькая, понятная, в трудах и заботах. Прополоть, покормить, убрать. И смысла в ней больше, чем в твоих министерствах. Да ты пей кипрей-то, пей. Может, после баньки заночуешь? Я на топчане тебе постелю. А ночи здесь знаешь какие? Тихие, спится крепко.

Егор Ильич несмело отхлебнул из чашки и почувствовал, как сладость наполняет горло, спускается ниже к сердцу и разливается по животу, отдаваясь в кончиках пальцев. Губы сами дрогнули в улыбке.

И только теперь он понял, что отражалось на бывшего министра. То была благодать.