…And ain’t talking about forgiveness.
Двое ели у костра и болтали.
— Думаешь, сможем продать?
— Книжку – вряд ли. А вот девчонку – да. За сотню, не меньше!
Несчастные гнилозубые дегенераты с кровью на руках. Мертвец забил их молотком. Одного бросил головой в огонь, другому вскрыл вены на шее и стал пить. Пил жадно, вгрызаясь в немытую кожу, пока в тишине за потрескиванием дров не заслышал хныканье. Кто-то возился в одном из мешков. Кто-то маленький, слабый.
Когда уши первого уродца сгорели, Мертвец расколол его черепушку и стал жрать. Пар поднимался густой, нес запах печеного жира к мешкам. Кто-то маленький и слабый тоже хотел есть. Мертвец вспорол мешок. Девочка лет двенадцати смотрела на него с ужасом. Тонкие руки в ссадинах дрожали, сжимая маленькую книжку в мягкой обложке, губы двигались быстро в беззвучной молитве, но глаза ее ловили пламя. Она хотела жить.
Мертвец предложил ей разделить ужин, и девочка согласилась. Ели молча. Мертвец смотрел за ней украдкой, чтоб не спугнуть. Девочка ела жадно, по впалым щекам ее ползли слезы, и челюсти сжимались слишком сильно. Она не сводила глаз с трупов, с их разбитых голов, по которым уже ползали муравьи и жуки. Она мстила.
Девочка быстро уснула. Сил у нее не было совсем. Мертвец остался с ней. Стащил с трупов тряпье, накрыл девочку, поддерживал огонь до рассвета.
Проснувшись, девочка первым делом спросила:
— Почему ты еще здесь?
— Хочешь, чтоб ушел?
Девочка промолчала, опустила глаза. Помотала головой.
— А ты… ты занят?
— А что?
— Отведешь меня в Луз?
Мертвец промолчал. Девочка пыталась уловить хоть что-нибудь в его бледных глазах.
— Это недалеко. Мама говорила, там безопасно. Мы с мамой и папой шли туда, а потом…
— Отведу.
Девочка замолчала на полуслове. Уголки губ ее еле заметно приподнялись.
До Луза добрели к ночи. Мертвец предпочитал не соваться в такие места, если только речь не шла о большой награде. Оседлые в основном недолюбливают нежить, а уже религиозные – особенно. Так что, когда девочка стала зевать и взяла его за правую руку, предложил левую.
Деревенька смотрелась приличной. Хибары чистые, теплый свет в окнах, тряпье на веревках болтается, будто никто его не стащит. И на улицах ни души.
Плохо выбеленная часовенка возвышалась среди серых домишек как призрак на полуметровых подпорках. Крест покрасили хуже всего – из-под извести проступала черная обожженная древесина. Мертвец толкнул дверь – открыто. Прошли меж лавок. Девочка взбодрилась, смотрела кругом внимательно. На криво сколоченной трибуне стояла деревянная чаша, а рядом – бутылочка с маслом.
— Твои родители верили?
— Глубоко.
Слева за трибуной была дверь. Мертвец постучал.
Священник открыл быстро. Показался на пороге своей комнатушки, освещенной парой свечек, в чистом исподнем. Росту среднего, грудь впалая, лысый. От него пахло мылом и табаком. Выцветшие глаза распахнулись широко, впились в Мертвеца.
— Тихо, старик, — Мертвец поднял правую руку с открытой ладонью. — Я не один.
Священник осмотрел Мертвеца получше. Белые волосы потемнели от грязи и пепла, глаза поблескивали из-под шляпы тускло, из тульи торчали шляпки гвоздей с засохшими пятнами вокруг. Затем глянул на девочку. Замарашка в грязной рванине, с ногами-спичками и потрескавшимися губами, она все равно была красивой. Как сиамский котенок, у которого в уголках глаз скопилась грязь.
— Сын мой, что…
— Она сирота. Ищет крова.
— Кров дам. Все дам. Ты тоже можешь остаться. Пред Богом нет нечистой плоти.
— Не надо.
Мертвец повернулся к девочке.
— Будь осторожна.
Девочка кивнула.
Мертвец отпустил руку девочки и вышел из часовни. Девочка смотрела вслед. Мертвец расслышал:
— Дитя, тебе знакомо Писание?
— Конечно.
Священник засуетился, стал добывать из закромов консервы и хлеб, убирать барахло со стола. Мертвец слышал его бубнеж через тонкие стены часовенки, но слов разобрать не мог. Девочка молчала.
Мертвец забрался под часовню. Охотясь, он мог сидеть в засаде сутками без движения и звука. Лег на живот, чтоб выскочить быстро, если понадобится. Тонкие доски поскрипывали над ним от шагов священника. Тот ходил из стороны в сторону – поначалу часто, потом реже. Потом уселся. Бубнеж стал тише, едва различимый. Потом он снова отошел, уселся в другом месте, и все стихло. Надолго.
Через пару часов старик, наконец, сдвинулся. Аккуратно, медленно. Доски скрипнули протяжно. А затем предрассветную тьму рассек детский крик. Мертвец бросился в часовню.
Секунды. Двадцать метров по сухой мертвой земле. Двери. Двадцать метров по сухой мертвой древесине. Жалкие секунды. Но Мертвец все равно опоздал.
Грохот застал его в дверях. Тени замелькали в комнатушке священника, а затем пропали. Все стихло. Запахло медью.
Мертвец распахнул дверь. Священник валялся с раскрытым черным ртом, с шеей, изогнутой неестественно, у столика. На роже кровавые полосы от ногтей. Из-под левого уха ползло темное. Девочка сидела на койке, обхватив колени, и тихо плакала.
Пальцы легли на рукоять револьвера привычно. Мертвец скомандовал:
— Пошли.
Девочка вдруг затихла. Посмотрела на свои руки, на кровь под ногтями. Взгляд ее изменился, зрачки стали шире, и в отблесках свеч они сделались будто янтарными. Девочка встала, подошла к священнику, протянула руки к разбитой его голове. Коснулась крови, еще теплой, густой. Прижала к луже ладони.
Мертвец потянулся было к девочке, но она встала сама. Повернулась к нему. Улыбнулась.
— Все хорошо, — проговорила спокойно. — Все правильно.
Мертвец хотел было спросить что-то, но девочка ответила раньше:
— Меня вели сюда не просто так. Теперь я понимаю.
Она наклонила голову влево и шагнула к Мертвецу.
— Мама и папа погибли как праведники. А затем пришел ты. Мой Лазарь. Моя длань.
Голос ее звучал тихо, уверенно, мягко – словно не детский вовсе.
— «Я освятил тебя, пророком для народов поставил тебя». Я читала это. «Вот я, пошли меня». И послал Он.
Она сделала еще шаг. Мертвец попятился.
— Мне предначертано пророчествовать, Лазарь. Как тебе было написано встретить меня.
— Это случайность, — он помотал головой. — Я хотел жрать.
— Что есть случай, если не воля Всевышнего?
— Случай есть случай.
— Пусть так, — девочка протянула руку и нежно коснулась его лица. — Случай свел нас. Но спасти меня ты решил сам. Ты, нечестивая тварь, кого ненавидят и презирают живущие – ты решил помочь мне. Спасти. Преломить со мной хлеб.
Глаза ее наполнились слезами и заблестели как звезды на глади озера.
— Почему именно я выжила? Почему встретила именно тебя?
Мертвец закрыл глаза. Он знал, что ответить, но не мог. Не хотел.
— Ты привел меня к моей судьбе. К нашей. Кровь стала нашим елеем.
Снаружи послышались голоса. Люди собирались у часовни, сонная встревоженная деревенщина. Девочка тоже услышала.
— Идем, — прошептала. — Выйдем к пастве и скажем ей первое слово.
Она убрала руку и пошла к выходу. Пятно крови в виде ладошки тут же сделалось ледяным.
Лунный свет падал снаружи, очерчивал тонкую фигуру девочки. Длинная тень ползла за ней, извивалась. Девочка развела руки широко, готовясь сказать свое слово. Повести паству, переродиться пророком. Мертвец поднял револьвер и спустил курок.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.