Зары

Интересно. Только у меня так бывает? Просыпаешься и в первую очередь не «кто я?», а «где?» Кто ты есть — неважно. Ты есть и этого хватает сполна. Если мыслишь — существуешь, если умираешь, значит, пока что живой. Вроде логично. Привычка с зоны осталась. Но там это вопрос выживания. На воле: просто дурная память.

Когда в ноздри протиснулся кислый запах сернистого газа с закваской на палёной резине, я открыл глаза и понял, что нахожусь в автобусе. Футболка, щедро сдобренная маслянистым потом, неприятно липла к пластику сиденья.

«Наконец-то домой».

Вспомнил: смена на складе закончилась. Впереди пельмени с аджикой и мазиком, пакетированный чай. А потом — колючее завтра…

Я повернул голову к окну, ожидая увидеть мелькающие огни придорожных столбов, но за тонированным пылью стеклом не было ничего интересного. Только унылая чернота. Переключился на салон. Здесь немногим лучше. Тусклое сияние ламп выдирало из темноты с десяток тел в анабиозе, а на задней площадке назойливо дребезжало стекло.

А у меня через два дня свидание. Ленка… Жена… Бывшая жена приедет с сыном. Пашке уже двенадцать. Большой совсем. Я его последний раз видел, когда сорванцу четыре года исполнилась. Торт большущий заказали с Фиксиками из марципана, аниматоров наняли. Мелкий радостно бегал по дому и забавно коверкал слова. «Фексы», «ма-ца-пан»… Эх, вернуть бы то время.

Он меня, наверное, уже и не вспомнит. Лена говорила, что Пашка иногда спрашивает про отца. И она обещала, что папа скоро вернётся. Восемь лет я тянул это «скоро». То, что, жена не дождалась — понятно. Одной тяжело лямку тянуть, а помощи от родни никакой.

Денег сейчас едва хватало на дорогу и жратву. Я и ещё трое таджиков снимали хату за промзоной. Добазарились с хозяйкой, что потихоньку будем делать ей ремонт, а она квартплату урежет до сорока процентов. Но без подарка я Пашка точно не оставлю. Армяне с отряда на зоне мастырили фирменные нарды: ваяли на крышках из дубового шпона гурий в прозрачных шароварах, и заливали всё лаком. Меня боженька талантом обделил. Максимум, на что хватило мощей — «зары» оформил. Кавказцы так игральные кости обзывают. Чужое слово, восточное, но как-то прижилось. Вот я и поймал жуков помордастей, залил эпоксидной смолой, выточил и намалевал точки для счёта. Зары теперь всегда с собой носил. Верил, что Пашке понравятся.

На очередной остановке автобус изрядно тряхнуло: чуть не вылетел с сиденья. Наверное, на кочку наехали. Я поднялся и пересел поближе к водителю. Там-то и увидел эту странную парочку: худосочный мужчина с самурайской залысиной и пацанчик лет восьми. Хороший малец. Глянешь, и сердце ёкает. На Пашку моего похож: пружинки рыжих кудрей на голове и глаза цвета «накормите». Короче, обояшка, хоть к ране прикладывай.

Отец и сын походу. Оба грустные. И всё бы ничего. Ситуация житейская: нашкодил пацанёнок, батя отругал и вот и сидят ребятки, куксятся. Но что-то меня напрягало во взгляде родителя. Какой-то он не отеческий, что ли. Слишком быстрый и звериный. На зоне был один сиделец с таким же прищуром. Мы с пацанами портили ему житуху от души и называли меж собой «медовый зашквар». Загоняли урода под шконку и пинали без меры. Чертей, что детей насилят не любят даже в аду.

Я вгляделся и понял — не ошибся. Папаша, или кто он там на самом деле, одной рукой обнимал «сыночка» за шею, а вторую припарковал на сгибе локтя. В ладони явно что-то было. Зажигалка? Шоколадный батончик? Перо? Я выбрал третий вариант.

Схематоз простой и рабочий. Мудак выследил мелкого по дороге со школы, наврал, что папин знакомец и… И вот они в автобусе, едут на другой конец города, где у плешивого наверняка стоит точила наготове. Грубовато, да. Свидетелей мало, но всё равно палево. Значит, припёрло сукиного сына. Невтерпёж…

Я глянул на мальца. Плакать не плакал, но плечи мелко дрожат. Боится… А кто бы не боялся?! Помочь бы пацану… А как же Пашка? Послезавтра свиданка. А вдруг?

Я опустил голову и сделал вид, что снова заснул. Автобус проехал остановку. Потом ещё одну. В голове мысли крутились, точно в блендере: «А если он отец? Или мент? Геройствовать начну, и меня инспектор ФСИН обратно упакует. С этого борова станется».

Вновь посмотрел в окно: подъехали к промзоне. Следующая остановка — конечная. Моя. Мужчина встал, поднял мальчика за шиворот и потащил к выходу. Я напрягся.

«Не лезь», — одёрнул меня изнутри ещё вчерашний арестант.

Но в этот раз шкериться не в масть. Я нащупал в кармане зары, достал, поболтал в кулаке и раскрыл ладонь. Четыре-четыре. Дубль!

«Чар-дур» — пульнул разум на персидском.

Я нагнал их у дверей.

— Как сына зовут?

Мужчина обернулся. Быстро меня отсканировал: рост, вес, опасность. Кивнул:

— Дима зовут. Иди мимо, братан.

Услышав «своё» имя, мальчуган нахмурился.

— Как? — переспросил я, обращаясь уже к нему.

Ответить он не успел. Мужчина резко дёрнул мальца к себе и с размаху засадил локтем мне в челюху. Свет погас. Темнота закружилась в танце с болью и звоном в ушах. Меня повело, ноги заплелись, и я рухнул на пол, едва не чиркнув затылком о металлический поручень.

Лысый и не-Дима вышли из автобуса. Водила хотел закрыть двери, но, услышав от меня хриплое: «стопэ… выхожу», передумал.

Я кое-как поднялся и вывалился следом. Снаружи чихающий фонарь, пустая остановка и старая «Приора» под ветками с неспелой алычой. Полный комплект.

Нагнал ублюдка. Он услышал шум позади, отпустил руку пацана, развернулся всем корпусом и… И тут же схавал размахайку в пах. Воздух над промзоной впитал агрессивное мычание. Я отгрузил лысому в правое ухо и прошёл в обе ноги. Повалил, оседлал и нанёс ещё пару ощутимых ударов. Но противник оказался живучий. Высвободил правую руку, потянулся к одному из карманов замшевой куртки и вытащил нож… Меня накрыло… Вдарил по запястью, выбил тесак и начал гасить урода по-дурному, без правил. В живот, в голову, в челюсть. Мужик хрипел, брыкался, пытался меня сбросить, но у него ничего не получалось. В какой-то момент он изловчился, взбрыкнул, отскочил назад и, крепко приложившись бестолковкой о бордюр, затих.

Я с трудом отдышался. Лицо горело, из разбитой губы текло липкое-красное. Мальчик испуганно посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на мнимого папашу и тихо сказал:

— Дядя… Он не дышит.

Я потрогал шею: пульса и, правда, не было. Достал телефон, набрал 112.

— Алло. У меня это случайно как-то… Он ребёнка похитил… Приезжайте.

Сбивчиво рассказал оператору, где мы находимся, и завершил вызов. Глянул на свои руки: кровь, грязь, дрожь. Разжал ладони. Оказалось, что зары всё это время были в правой руке. К одному из пальцев прикипела крошечная белая точка. Я покрутил костяшки: на грани с «пятёркой» пустовала центральная ямка…

«Вот тебе и дубль».

Завтра смена. Послезавтра — свидание. Лена… Пашка… Семья…

Мальчик подошёл ко мне и по-сиротски зарылся в плечо. Я обнял его, заплакал…

Хочешь быть человеком — плати. Чтобы свободным — тем более. Потому что совесть из нас по УДО не выходит… У неё пожизненный срок.