Егор шагает через лес по тропинке, которая кажется вырастает у него прямо под ногами. Земли он почти не ощущает, как будто и не касается ее. Смотрит только вперед, туда, где рано или поздно должен появиться просвет и засверкать горизонт. Но он все идет и идет, а просвет все не появляется, и лес уже кажется бесконечным. Ветер не касается кожи и не трепещет листьями, потому лес вокруг совсем недвижим, даже краем глаза Егор не может уловить случайного движения, никого живого нет в этом лесу, только совы. Он ощущает их взгляды, но стоит и ему посмотреть на них, как они сворачивают шеи, пряча от него глаза. Он не слышит их уханья, они ухают для других, не для него, но он вообще ничего не слышит в этом лесу — ни шелеста, ни шагов, ни птиц. И эта беззвучность, это тишина для него, для которого мир с детства был музыкой, совершенно непереносима. И тогда он запел.
Слова песни, которые он когда-то написал в шутку, теперь болели где-то в груди, и все же слышать как собственный голос хотя бы отчасти перекрывает унылый писк медицинской аппаратуры было утешительно. Ему почудилось даже, что Вероника, неподвижно лежащая на больничной койке, пошевелилась, что она, застывшая и чужая все-таки услышала его далекий зов и ответила. Он достал из кармана губную гармошку и продолжил наигрывать мелодию.
Он увидел ее еще на улице. Люди подходили к зданию по освещенным тротуарам или поворачивали из-за угла с парковки, парами или даже группами, а она появилась одна на темной лесной тропинке, в светлом платье, светловолосая, Егору показалось, что она светится, дриада, – подумал он и усмехнулся сам себе. Потом он заметил ее уже в стайке подружек, и здесь на освещенной площадке перед зданием вроде и не было в ней ничего особенного – показалось, конечно, показалось.
В баре было совсем мало людей, в основном знакомые, которых они сами позвали. На сцену поднялись под жидкие аплодисменты. Егор прошелся по струнам, но пальцы были деревянными, не слушались. В голове пустота, грудь сдавило и стало трудно дышать. Он любил музыку, а не шум, он любил то, что звучало внутри, а не било по ушам снаружи. Егор посмотрел в зал, представляя какой эффект произведет его уход со сцены прямо сейчас, и вдруг встретился взглядом с дриадой. Она смотрела на него и опять светилась в темноте зала.
Так не бывает, – подумал Егор. Нет, никакой любви с первого взгляда, но пальцы ожили, грудь наполнилась воздухом и, удивившись сам себе, Егор заиграл так как играл лишь маленьким мальчиком, влюбленным лишь только в музыку, так как играл, когда его никто не слышал. Он отрешился от всего насущного, погрузился целиком в созвучия, пытаясь сделать их хотя бы чуть лучше, чем они есть. И все прочее перестало существовать – и группа, и сцена, и полупустой бар, и даже дриада. Егор не видел ее, он просто знал, что она существует где-то там, одна-единственная. С тех пор он так и играл – только для нее, чтобы она услышала его. Вот и сейчас он тщится дозваться ее, перекрикивая тишину.
Седовласый врач заглянул в палату. Егор развернулся к нему, загораживая собой спящую Веронику. Егору казалось, что именно врач вливал ей яд болезни, потому она все больше превращалась в тень самой себя. Но в этот раз врач и не пытался приблизиться, сказал, что хотел и ушел, а Егор отправился в лес. Она пришла к нему из леса и теперь искать ее надо тоже в лесу. И он ищет, поет, но вместо нее к лесной тропинке приходят лишь химеры.
Он помнит первые свидания, ее робость, свою неловкость, ее негромкий голос, звонкий смех – он заслушивался им. Он помнит ее взгляд, обращенный к нему. Помнит как она все крепче врастала в его жизнь, как их жизни переплетались, пока не сплелись в одну. Егор шагает и ее образы все быстрее мелькают перед ним – она пританцовывает, радуясь чему-то, нервно стучит пальцами по поверхности стола, сжимает кружку, что он протянул ей. Он помнит как морщинка проступала между бровей, когда она задумывалась, помнит, как кривился ее рот в минуту удовольствия. Он помнит ее запах, совсем земной и близкий. Он помнит как она шагала – и тогда при первой встрече, и потом, когда болезнь пробралась в нее – как шаги звучали все тише. Он помнит про нее все и это все принадлежит ему одному. Он вплетает в песню воспоминания, нанизывает как бусины мгновения, только их мгновения, которых было еще так мало и столько могло бы еще быть. Лес редеет, и Егор наконец видит просвет.
Вероника спит, и музыка не тревожит ее. Егор почему-то знает, что призраки памяти не мучают ее, будто холодные воды забвения уже коснулись ее губ. Ей больше не больно, но и былого счастья в ней тоже уже не осталось.
Егор медленно вышел на берег, темные воды по чуть-чуть выплескиваются на камни, возвышается громада парома, а дальше за ним молоко тумана. У трапа человек, к нему подходят, и он долго смотрит на подошедшего, затем кивает, пропуская на паром. Людей много, но все сторонятся друг друга, держатся на расстоянии, и без очереди знают, когда подходить. Егор осматривает одного за другим, ищет свою дриаду, но здесь их столько, как найти ее. Он хочет позвать ее по имени, но губы не слушаются. Он видит Веронику, когда она совсем беззвучно шагает к паромщику, Егор знает, что это она, но теперь не может ее узнать, ничего в ее фигуре и движениях, в лице, в странной улыбке уже не принадлежит ему.
Поднимаясь по трапу, она вдруг обернулась и посмотрела на него. Писк затих, теперь и в палате стало тихо.
Все пра0ва защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.