Я заглушил машину у старой усадьбы. Промозглый воздух смешивался с запахом хвои от сосен-великанов, окружавших дом. Взяв с заднего сиденья сумку с инструментами, я постучал молоточком на двери в особняк.
— Вы рано, — буркнула экономка, судя по темному платью с белым передником. — Проходите.
Экономка быстро исчезла за поворотом. Я же подошел к ближайшей комнате, где приметил черный рояль, к которому меня вызвали.
У входа в комнату на круглом тонконогом столике теснились рамки с фотографиями. С одной из них строго взирал статный мужчина примерно моих лет. Его элегантный пиджак перечеркивала черная лента.
— Пройдите в гостиную, — велела мне экономка, появившись из-за другого поворота. — Миссис Андерсон сейчас подойдет.
Пройдя, куда велели, я встретился взглядом, видимо, с миссис Андерсон, которая держала в руке чашечку с кофе — запах заполнил всю комнату.
Я почувствовал, как запылали скулы, но не от вида сонной хозяйки в бордовом халатике поверх пеньюара, а от осознания, что я ее знаю. Аннет. Она почти не изменилась за двадцать лет. Те же прямые смольные пряди, только теперь едва касающиеся плеч; тот же легкий прищур карих глаз; и поворот головы, которая вот-вот качнется — отметнуть непрошеные мысли.
— Пожалуйста, проходите. Вот, рояль, — Аннет показала на черного красавца и подошла ближе.
Меня она не узнала. И не спросила моего имени. Привычная погрешность между клиентом и мастером. Заявку мне оставляла экономка. Я изменился за столько лет. Избавился от юношеского жирка, который не позволял мне позвать Аннет погулять после занятий в музыкальной академии, и рано приобрел седой шарм на некогда каштановых кудрях. Я не назвался сам, почему-то оставив эту маленькую фору пока у себя.
— Его мне подарил мой муж. — Аннет нежно коснулась лаковой крышки. — Я хочу, чтобы этот подарок продолжал жить, — негромко сказала она.
Немецкий старик «Блютнер». За роялем хорошо ухаживали, но все же время брало свое. Черный лак местами покрылся паутинкой «морщин», педали потеряли металлический блеск и стали матовыми. Мне нравилось работать с этими роялями: каждый раз, закончив настройку, я был рад услышать их теплый, певучий, даже романтичный голос с серебристыми оттенками.
— Рассказывайте, где у него «болит»? — улыбнулся я.
— Расстроились высокие струны и западает несколько клавиш. От переезда сюда, я думаю, и перепадов температуры и влажности. Лето в этом году щедро на дожди, — пожаловалась Аннет.
Я кивал, внимательно слушая ее мягкий, низковатый голос, он совсем не изменился.
Удивительно, как этот рояль ей подходил. Я представил себе их дуэт, при свете вздрагивающих свечей, пока за окном неистовствует гроза.
Спустив с плеча на пол сумку, я поднял крышку рояля. Молчаливые клавиши с протертыми ложбинками на своих «костях», казалось, еще хранили прикосновение любимых пальцев. Мягко отсвечивая в тусклом свете дня, клавиши приглашали узнать голос этого «старца». Я сыграл несколько нот. Струны под молоточками хрипло задребезжали — рояль как будто растерянно засмеялся, извиняясь за свое состояние.
Любезно предложив мне что-нибудь выпить и получив любезный отказ, Аннет оставила меня наедине с роялем.
Снимая кожаную куртку, я оглядел комнату. Проходная, всего с парой старых «ушастых» кресел у камина. И роялем. Он стоял возле большого, от пола до потолка, окна с сеткой из тонких деревянных рам. Окно выходило на невысокий обрыв с широкой стремительной рекой. Влажный ветер просачивался сквозь щели рам, что я моментально продрог.
Весь день я шептался с роялем, аккуратно подкручивая тугие колки и слушая, что он мне рассказывал. В комнату лишь раз заглянула экономка, молча оставив тарелку с сэндвичами и чашку чая, который быстро остыл.
Закончил настройку только к вечеру. Я собирался проверять работу и решать, понадобится ли еще мой визит, когда пришла Аннет, кутаясь в бежевый кардиган:
— Вам не холодно? Я разожгу камин.
Она ловко забросила щепу, поленья и горящую каминную спичку в темный зев. Огонь тут же разошелся по сухому дереву.
— Начинается буря. Мне кажется, вам придется дождаться, пока она утихнет. Сейчас ехать опасно, — сказала Аннет, как мне показалось, с растерянностью.
— Что ж, — улыбнулся я, нажимая по одной клавише и слушая ответ, — будет достаточно времени проверить настройку.
— Не возражаете, я послушаю?
— Пожалуйста.
Я сел наигрывать свои любимые мелодии. Играл и слушал благодарный тембр рояля. У меня появились лишние часы убедиться, не едет ли строй от игры. А еще решить — раскрыть себя или нет.
За окнами разъярялся ураган. Деревья опасно качались под гнетом ветра и тянулись ветками прямо к окну. Молнии освещали захлебывающуюся в своих волнах темную реку, а гром, я надеюсь, заглушал фальшь, когда мои пальцы ошибались в нотах — к моему удивлению, Аннет меня все еще волновала. Некогда красивая дочка мэра, ныне прекрасная вдова. А я? Настройщик с седым шармом?
«Просто дождусь, когда буря стихнет, получу оплату и уеду».
Вспыхнула молния, затрещал гром, будто смеялись над моей неуверенностью.
«Дьявол! Я как робкий юнец… А, к черту!»
И я заиграл нашу с Аннет мелодию. Ту, которую мы играли на нескольких концертах в четыре руки, когда нам было по семнадцать.
Взглянув на нее, я уловил, как она вынырнула из своих мыслей и, знакомо повернув голову, удивленно посмотрела на меня — не поверила мелькнувшей догадке.
Я продолжал играть, сделав ставку на воспоминания.
Аннет подошла к роялю. Потом села рядом на широкую скамью и стала следить за моими руками.
Глянув на нее, я заметил вежливую растерянность и немой вопрос на ее лице. И любопытство в догадке победило. Аннет поднесла свои бледные пальцы с короткими красными ноготками к молочным клавишам, поймала момент и заиграла высоким эхом мелодию, которую вел я.
Мы играли каноном. Нашим каноном, который в эту минуту стирал года и юношескую пропасть между нами. Мы не смели посмотреть друг на друга, следя за пальцами, которые еще помнили свои роли.
И за этим удивлением мы не замечали, как приближались к кульминации. В этом месте Аннет всегда ускорялась, подавалась вперед… А я… взволнованный, с заходящимся сердцем успеть за ее страстной игрой…
Ошибался.
Снова волнение переиграло меня! Или подыграло мне?
Рояль еще затихал под натиском ее ножки на педали, когда Аннет повернулась ко мне:
— Эрик? Эрик Стивенсон?
— Здравствуй, Аннет, — я открыто посмотрел на нее.
Смятение на ее лице сменялось радостной улыбкой, какая бывает от встречи с добрым знакомым. Я мысленно выдохнул, пока сердце все еще стучало мне в грудь.
Вокруг усадьбы не утихала буря. А мы разговаривали, вспоминали и играли дуэтом старые этюды и каноны, касаясь пальцами на соседних клавишах. Свою жизнь она называла счастливой, а теперь одинокой. Я рассказывал, как после развода продолжил дело отца.
Когда ураган стих, уступая рассвету, Аннет вышла меня проводить.
— Поужинаешь со мной? — спросил я. И снова во мне заволновался юнец, но я лишь мысленно подмигнул ему.
На ее порозовевших щеках мелькнули ямочки от смущенной улыбки:
— С радостью.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.