Она занесла кулак над мутной водой.
— Мне не вернуться обратно, — вздохнула, а внутри протестовала: верить в сказанное не хотела, нет и нет, но понимала — все-то у них сложилось превосходно, как задумывалось. Ведь ничто так не уничтожает самость, как навязанность убеждений далеких от духовности — страсти просты, энергичны и почти бессознательны. Их легко спутать с истиной, даже с жизнью. Но это ложь и именно потому — яд, добровольно ею принятый.
«Эка…» — в шелесте листвы она услышала свое имя и подняла глаза к ветвистым кронам.
Осень пришла быстро: сожгла всю сочность зелени до гниющей жухлости; повесила в воздухе серую дымку и застелила раньше ясную голубизну неба аспидно-черными тучами. Собирался дождь, но Эка оставалась на берегу залива — прислушивалась к злому погибающему миру, пытаясь отыскать в звуках и запахах что-то любимое и давно потерянное. Знала, что сейчас близка к границе — ранкорде — как никогда. Всего шаг, один шаг. И отвернись они хоть на миг, Эка бросилась бы в пучину без надежды пересечь ранкорду, но и без сожаления — этот мир оказался жесток, порочен и губителен для всякого светлого, будь то созданное или в душе хранимое. Все значимое забыто, и только пустое имело ценность. Делать здесь было нечего.
Но они — Вдаль-Смотрящие — следили за ней, и пристально: всякий раз, стоило Эке приблизиться к ранкорде, будто ощутить на щеках ласковый поцелуй морского бриза, как беспощадная реальность кривилась, тужилась и надрывалась, плодя для нее все новые и новые гнусности. Она храбрилась и терпела, осознавала и жила дальше, как могла — так подобает, так нужно: Эка должна покориться, смириться и ждать, когда Вдаль-Смотрящие совершат ошибку.
Она устала. Начала забывать. Когда-то такое реальное, осязаемое и, кажется, отпечатавшееся до конца дней, теперь — сон. Каждый новый день в этом мире стирал одно имя, одно место, одно воспоминание. Вскоре ей будет не за что ухватиться, не во что верить, и тогда они победят. Ранкорда закроется навсегда, Эка погибнет, а с ней и то, куда так стремилось сердце — ее дом.
Эка услышала шаги, как под тяжелой поступью захрустела увядшая трава.
Он нашел ее. Опять.
— Что вы здесь делаете, мисс Токкери?
Холодный, ровный, совершенно лишенный каких либо оттенков тон — его привычная форма общения. И Эку она раздражала.
— Гуляю, мистер Мюррей, — ответила она, воображая, как поваливает Мюррея на землю и раздирает ногтями его одутловатое, безобразное лицо в клочья. Он смел разговаривать пренебрежительно, обыденно, будто бы…
Эка одернула себя.
«Он знает, знает, о чем ты думаешь».
Поэтому, когда Мюррей приблизился, Эка опустила руку и спрятала еще сжатый кулак в карман.
— Ваши ладони, будьте любезны.
Лицо ее скривилось от судороги, конечности дернулись — Эка не терпела приказов. Она согласилась лишь из желания поскорее отделаться от Мюррея; расправила пальцы и показала ему золотой перстень. На миг Мюррей потерял себя, будто бы вылезло наружу зловещее и торжествующее его нутро, но тут же вернул прежнюю отстраненность. Он забрал кольцо и мягким движением отвернул Эку от берега.
— Вы необычайно спокойны, Шарлот. Это радует. Терапия доктора Брайтона работает, как я посмотрю — новые препараты действуют положительно. Что ж, идемте. Сегодня вас ждет сеанс с доктором Эвансом.
Она молча повиновалась.
Эка знала, кто она — королева и дочь королей.
Никто и ничто этого не изменит.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.