Мне жарко и холодно одновременно. Раскалённая до макового цвета комната ссохлась вокруг меня, подобно кожуре. Душно. Кожа пылает, того и гляди вздуется пузырями и лопнет. Страшно, оттого и холодно…
Лежу на кровати и парю в воздухе одновременно, будто кто-то тянет за руки вверх, а за ноги — вниз, распиная меня на невидимом кресте. Телу не больно. Голова приятно кружится. Потом понимаю, что кружусь вся, как курица гриль в магазине напротив.
Так и говорю маме: «Я курица гриль из «Продуктов-продуктов»».
Название придумала сама, потому что на вывеске магазина дважды написано слово «Продукты». Будто одного раза недостаточно. Мне нравится называть магазин так, потому что это смешит маму.
Но сейчас она даже не улыбается, только спрашивает: «Почему?»
Пожимаю плечами и вспоминаю курицу гриль.
Она непринуждённо крутится, кокетливо скрестив ножки. Её исцелованное жаром тело поблёскивает в закоптелом полумраке. Кожа то надувается, то лопается чернея. Уже предвкушаю хруст рассыпающейся на языке корочки.
Слюнки бегут от одной мысли. Того и гляди устряпаю футболку, или ещё хуже — прилавок. Тогда тучеподобная продавщица из мясного выгонит меня и непременно пожалуется маме. И курочки мне не видать.
Но вот раздаётся долгожданный сигнал, и продавщица бесчеловечно долго шаркает вдоль прилавка.
Я слежу за ней не дыша. Беспокойно тереблю в кармане три горелые семечки и подобранный во дворе лунный камень. Мысленно репетирую, как буду просить курочку у мамы.
Та, замечая мой интерес, бросает вселяющий смятение взгляд; коротко, но доходчиво говорит: «Пошли».
Киваю. Не маме, а курочке. Обещаю прийти завтра.
На улице переживаю, что мама будет ругаться, но вместо этого она говорит: «Сорок и один». Мама всегда диктует примеры, когда мы гуляем. Чтобы я не растеряла знания за лето.
Чувствую, ответ простой, вертится стрекозой на языке. Но мне хочется танцевать. Ноги вязнут в мягком асфальте. Запинаюсь. Хватаюсь за мамину юбку, но ткань вытекает сквозь пальцы. Вытягиваюсь иглой и цепляюсь за мамину руку, но та осыпается, будто сожжённая до черноты спичка.
«Ты где?» — мне хочется кричать, но вместо этого с губ срывается шелест.
«Рядом», — ответ звучит где-то возле сердца. — «Я всегда буду рядом».
Ноздри обжигает резкий запах. Страшно захотелось пельменей, аж перед курочкой стыдно. Чьи-то губы прижимаются ко лбу.
Открываю глаза (оказывается, они были закрыты) и вижу маму.
«У тебя жар», — три морщинки на её лбу сливаются в одну искорёженную тревогой полосу.
Я хватаю мамину руку, прижимаюсь щекой. Хочу сказать, что у меня всё хорошо, но губы слиплись. И веки тоже.
«Может, скорую?» — спрашивает папа.
«Звони», — отвечает мама, но голос звучит незнакомо.
Влажный воздух окутывает тело, до боли холодит поясницу.
Открываю глаза. Лежу в открытой капсуле. Надо мной перепуганное лицо девушки-администратора солярия.
— Вы потеряли сознание, — поясняет она. — Скорую вызвать?
— Нет. — Слова прилипают к нёбу.
Прошу девушку принести воды. Она уходит. Я же остаюсь сидеть в капсуле. Прижимаю колени к груди. Вязкий полумрак стянулся вокруг одинокого торшера на стене. Он сочувственно склонился вправо, и едва пробившийся сквозь выцветшее полотно свет падает мутным штрихом на ребристую стену. Теперь она больше походит на исполосованную рубцами кожу.
Возвращается девушка-администратор. Быстро выпиваю принесённый ей стакан воды. Жду, когда её шаги стихнут за дверью, и только тогда начинаю одеваться. Натягиваю вещи медленно, будто это причиняет мне боль. Нахожу в кармане забытый лунный камень.
Вспоминаю об обмороке. Разглядываю ладони. Ищу на них след маминой руки, которой касалась во сне. С силой сжимаю их в кулаки, а потом разжимаю. Бесполезно. Ладони горячие, но пустые.
В ушах эхом отдаётся: «Я буду рядом».
Выхожу из солярия. Виновато киваю девушке-администратору на прощание. Солнце рассыпается в глазах. Щурюсь и непроизвольно кладу руку на живот. Тогда ещё плоский. Если бы не обморок, я не узнала бы про беременность. Если бы не беременность, мы не затеяли бы с мужем ремонт…
Дома душно. Вытираю влажный лоб тыльной стороной ладони. Волосы тянутся вслед за испачканными в клее пальцами. Воздух густой и липкий, как в хлебной печи. И пахнет также: сыростью и мукой. Сквозь влажную дымку в комнату просачивается солнечный луч и масляным пятном растекается по обоям. Пробегаю пальцами по набивному рисунку, отсчитываю ногтем шероховатости, оставляя еле различимый белый след: мальчик-девочка-мальчик…
— Если будет пацан, – возвышаясь на стремянке, объявляет муж, — назовём Леонидом.
Он без футболки. По его спине, спускаясь по позвоночнику, как по ступеням буддийского храма, неторопливо ползёт бисеринка пота и исчезает между облезлым ремнём и поясом джинсов.
— Если будет мальчик, придётся переклеивать, — шучу я и подаю мужу рулон компромиссно жёлтых обоев.
Стремянка приглушённо охает.
— Ещё чего, – вторит ей муж.
Обои с шорохом расправляются и послушно оседают на стене. По жёлтому полотну, как по полю одуванчиков, стрекочет резиновый шпатель. Излишки клея с влажным чавканьем выплывают из-за края, нос щекочет сладковатый химический запах. Облизываю пересохшие от духоты и работы губы. Чувствую горечь, язык немеет то ли от растворившегося в воздухе клея, то ли от застывшего в горле вопроса. Будто подслушав мои мысли, малыш в животе с силой пинает под рёбра, подбивая спросить:
— А если девочка, назовём в честь мамы?
Муж цепенеет, бросает на меня полный тревоги взгляд. От его молчания и духоты у меня потеют ладони. Лёгкие забывают дышать. Хотя бы не плачу. Больше года прошло.
Стремянка фыркает, будто готовый сбросить наездника мерин. Кажется, муж сейчас рухнет и прижмёт меня к влажной груди. Вместо этого он едва заметно выдыхает и говорит:
— Конечно.
Прижимаю руки к раздувшемуся животу. Малыш успокоился и, вероятно, уснул. Луч солнца золотит уже поклеенные обои. Окна в комнате по-прежнему закрыты, воздух стоит.
Мне не легче. Но я дышу.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.