Коридоры были живыми. Эти облезлые стены знали о моих страхах, питались обрывками моей памяти.
Иначе почему они путают ходы? Почему я не помню даже своего имени?
На потолках мерцали тускло-желтые лампочки. В конце тоннеля показался свет — символично.
Я знал, что это очередной мираж, но кинулся вперёд. Кишкообразные коридоры петляли дугами, свечение иногда пропадало, но затем усиливалось вновь. Ещё сотню метров. Не сдаваться!
Чудо не случилось. Один из поворотов привёл в тупик, передо мной выросла стена. Такая же, как и другие — под фальшивыми покрытиями всегда расползались трещины. Под ними проглядывался слизистый кожный покров, усеянный открытыми ранами. Подземелье дышало этими ранами, наблюдало ими за мной.
Я не успел сбавить бег и врезался в преграду, чем нарушил единственное правило — не касаться стен.
Порезы завибрировали и стали расширяться. В унисон запульсировала и моя рана на руке. Обдало жгучей болью, в глазах потемнело. Побрел куда-то наугад.
После нескольких часов блужданий коридор вывел на станцию метро.
Метро! Что-то обрывками всплыло в памяти: поезда, станции, сплетения веток под землёй.
Вспомнил ещё кое-что — имя. Мара. Мы спустились с ней сверху. Там на земле было солнечно, синее небо завораживало глубиной. Летний зной нас утомлял, но я все же не отпускал её вспотевшую ладонь.
Неудобная обувь тогда натерла ей мозоли. Красивое лицо выражало усталость и боль, но Мара твердила, что все в порядке.
— Может, вызовем такси? — предложил я, — Ну, или в метро, давно там не был.
— Давай метро, — согласилась она.
И мы нырнули в подземку. Там было многолюдно.
Никогда не любил эти пересадки с ветки на ветку. На одном из переходов я потерял её из вида.
Тогда свет погас и зажегся снова. Только уже какой-то тусклый и неправильный, словно из вязких кошмаров в душную ночь.
Мимо проносились тени. Разглядеть их лица никогда не удавалось, но я чувствовал их страхи. Вечные скитальцы подземелья.
Рельсы с обеих сторон платформы освещались мерцающими лампами, а затем растворялись в черноте шахты. А сверху в полумраке виднелись ступеньки, что спускались с ветки повыше.
На миг тени обрели лица. Стены стали чище. В толпе я заметил её.
Одета она была точно так же, как в тот роковой день: белая блузка, туфельки, брюки болотного цвета. Каштановые волосы вились и спадали ниже плеч.
Зелёные глаза выражали растерянность и печаль.
Я опомнился и бросился следом.
— Мара, строй!
За спиной раздался кашель.
По пустой платформе ковылял бомж. Слипшиеся волосы закрывали лицо, волдыри на босых ногах гноились, оставляя следы. Под рваными лохмотьями копошились черви. Я инстинктивно закрыл ладонью нос.
Бомж вдруг рассмеялся, его сиплый голос прокатился эхом по пустому залу.
Узник, ада правота
Запечатает уста
Если слышишь голос мой
Знай: дороги нет домой
Нет любви. Во тьме в аду
Ангел испускает дух
С ним надежда в унисон
Реальный мир всего лишь сон.
Я опомнился только когда безумец оказался рядом и положил руку на плечо. В серых глазах читалось мертвенное безразличие. Но на лице растянулась ухмылка, обдав меня трупной вонью.
— Заткнись!
Увесистым ударом сместил ему челюсть. Рука провалилась в рыхлую плоть. Бомж рухнул на рельсы, но продолжал хохотать, захлебываясь бурой слизью.
— Оставь надежду, всяк сюда входящий. Ты в аду, придурок! Владыка видит тебя сквозь стены, слышит стук твоего сердца.
— Заткнись, урод!
Я пнул бетонное крошево под ногами. Прежде чем исчезнуть, безумец успел выкрикнуть:
— А Паук плетет границы, реальный мир тебе лишь снился…
Мара по-прежнему стояла на том переходе, где мы расстались с ней. А затем видение исчезло.
*
Я находился здесь несколько дней, а возможно лет. Время здесь текло как-то иначе. А может и не было его вовсе.
Порой видел Мару. Стены обретали нормальный вид, я бежал, но никогда не успевал. Ад возвращался вновь.
А когда подолгу не видел её, от скуки вглядывался в черноту шахты. Однажды за распределительным щитком померещился тощий и высокий силуэт. Из-за спины тянулись паучьи лапы. Они переплетались с толстыми проводами — очевидно, для маскировки. Но стоило глазам привыкнуть к темноте, существо исчезло.
Причудливая игра теней и света? Мне хотелось в это верить.
А Паук плетёт границы
Реальный мир тебе лишь снился…
Некстати вспомнился безумец.
Ну, и чёрт с ним, пусть плетёт! Где-то в глубине души я знал, что любовь способна рушить все стены и границы. Способна оживать в стёртой памяти.
Однажды после долгого отсутствия Мара явилась снова. Все повторилось, как и прежде. Безмолвное видение прокрутилось чёрно-белой кинолентой. Но в этот раз Мара увидела меня!
— Рома? — еë тихий голос я услышал с трудом и вспомнил свое имя.
Где-то внутри разгорелась надежда, придав силы. И я бросился к ней, но ощутил что-то незримое и липкое на лице.
Вдруг чёрные призрачные щупальца обвили мою ногу, парализовали тело. Безвольной куклой я рухнул на пол, чувствовал, как нечто холодное проникает под кожу, пробираясь всё глубже. В глазах стало темнеть, мир вокруг поплыл.
Щупальца тем временем добрались до груди, я растворялся в холодной черноте.
— Рома! — раздался родной голос.
На мою ледяную руку легла её ладонь. Обдало теплом, а в груди с новой силой колыхнул огонь. Паук отступил. Воспользовавшись мгновением, я прорвал липкую пелену и вырвался из ада.
Свет на миг погас, а затем ударил по глазам. Вокруг был позабытый старый мир.
Люди проносились мимо, брезгливо обходя меня стороной. Кажется никто и не заметил, как буквально из-за стены вывалился исхудавший бомж.
*
Вечерело. Я выполз из вестибюля метро, благополучно миновав полицию. Свежий воздух пьянил, огни города заставляли щуриться.
Припал к траве, вдохнул аромат и зарыдал.
Утолив жажду недопитой банкой колы, я побрëл по улицам. Память постепенно возвращалась ко мне. Её обрывки становились добычей Паука, но в этом мире воспоминания стали оживать.
Мару я знал всего лишь несколько дней, но успел влюбиться, как сопливый подросток. Влюбиться, когда уже близился к концу четвёртый десяток. Каждый день ждал встречи с ней.
Целый год она искала меня в метрополитене, обивала пороги полицейского участка. Затем сдалась… Не понимаю откуда, но я знал об этом.
Конечно же, осуждать не смел. Это был сильный поступок. Однако всякая надежда способна умереть. Всякая, только не моя. По памяти направился к её дому. Срезал через сквер. Электронное табло показывало температуру воздуха и дату.
Меня не было пять долгих лет…
Главное — не вникать, идти, верить и любить! Разве не вера и любовь вытащили меня из ада?
*
Наконец, показалась искомая пятиэтажка. Торшер в окне второго этажа горел уютным жёлтым светом. На миг забыл, как дышать и замер в темноте около кустов. Стоял и ждал.
Спустя полчаса Мара подошла к окну. Стояла долго, пытаясь рассмотреть что-то в неосвещённом дворе, затем позади возник мужской силуэт. Обнял нежно и прижал к себе. Успокоил. Мара зашторила окна.
Я кивнул в знак благодарности и прощения, а затем продолжил свой путь.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.