Проплывающий за окнами город тонул в пепле и огне. Послеполуденное солнце выжигало в нём остаток жизни, но по чёрному дыму, поднимающемуся над блёклыми террасами и посеревшими крышами и некогда бывшими зелёными садами и песчаными холмами было понятно, что огню всё ещё вольготно живётся среди узких переулков и паутинчатых улиц, в которых пахло кошачьей мочёй и дешёвым бензином. Купол самого высокого минарета пылал в зареве заката и объятьях пламени. Казалось, что оно охватывает даже его флюгер и нежно лижет оплавившуюся черепицу, а стекающая жижа некогда цветной мозаики – плод этой ненадёжной любви.
Может, я бы и полюбовалась безобразным видом из треснувшего окна еле-еле катящегося поезда, но очередной жуткий спазм заставил глухо застонать и впиться сгнившими зубами в губы. Как же хотелось есть. Казалось, что это вечное состояние, как и безразличие, уныние и ощущение безнадежности. В скукоженный желудок словно впился острыми зубами подлый шакал. Сквозь паутину расколов на окне на мгновенье показалось, что я вижу его – скалящегося, с отвратительной пастью, из которой капает вязкая вонючая слюна.
Вагон качнуло, я понадеялась, что он опрокинется вместе со мной и пассажирами, раздавит всех под тяжестью ржавого металла и придаст смысл, если не моему существованию, так хотя б моей смерти. Она казалась благословением. Не уродливой старухой с косой, а прекрасной девушкой, дарующей покой и наслаждение. Мелькнула странная мысль о ком-то… Я забыла, о ком? Попыталась запрятать мысли о боли о голоде, постараться вспомнить, куда еду. Домой? Меня ждёт старая разваливающаяся маамра, в которой стены осыпались от палящего без жалости солнца, сдохшая псина, но что ж, есть нечего ни мне, ни детям… Дети?.. Меня ждут дети. Трое голодных ртов, которые едва завидев меня издалека, начинают кричать и просят дать им хоть что-нибудь поесть. Хлеба нет, и я не видела его несколько лет. Сколько раз этот пьянящий запах являлся в моих снах? Мои ноздри чуяли этот невероятный аромат, мозг с ужасающей пыткой каждый раз играл со мной, когда я вгрызалась в податливую мякоть и ела, ела, пока не просыпалась от жгучей боли в прокусанной ладони.
Я так устала просыпаться голодной, устала слушать детский рёв и понимать, что сделать невозможно ничего, и всё равно я искала еду, воровала, предавала, один раз убила того несчастного – просто задушила в переулке и сбросила вонючее тело в выгребную яму. Но я добыла немного гнилого картофеля и грубой пшеницы, из которой удалось сделать несколько скудных лепёшек. Дети съели всё за пару вечеров. Пришлось закапывать остатки в песке, иначе бы они нашли б их и прям с песком и грязью.
Поезд проехал мимо старой площади, в центре которой ранее был памятник, не помню кому, но кому-то важному и сытому. Шевельнувшуюся ненависть тут же перекрыл очередной спазм.
Я перевела взгляд на пассажиров. В дрожащем свете ещё не разбитых уличных фонарей было видно, как потный лысый мужчина достал промасленный пакет, начав есть маленький промасленный брик со сгнившей зеленью и яйцом. Запах ужасного жареного масла достиг моих ноздрей, и я чуть не вцепилась подлецу в его рыбьи глазёнки. Он видел, как другие пассажиры, будто стая собак, повернулись в его сторону. Жир стекал по его губам, ненадолго задерживаясь на подбородке, и мешался с потными каплями. Голод заставил вскочить с места какого-то бродягу, броситься через весь вагон к этому самоубийце. Но толстяк внезапно ловко достал из-под камиса обломок лезвия. Мгновение, и он всадил его в горло слабоумного, тянущего грязные пальцы к его брику. Густая кровь забрызгала лицо и грудь убийцы. А последний кусок скудного пирога со смачным хрустом был проглочен.
Я сглотнула. Хотя во рту давно не было слюны, и безопасной воды не было уже давно с начала радиоактивных налётов. Хотелось пить, я была бы рада даже самому дешёвому чаю из соломы, только б попить.
Происшествие никого не потревожило. Я вновь присмотрелась к сидящим людям. В правом ряду заметила движение. Рядом сидели двое – мужчина и женщина. Я подивилась её яркой помаде и всё ещё густым, собранным в низкий хвост волосам. Незнакомец, сидевший рядом, в расстёгнутой рубахе и короткими пальцами положил ей руку на бедро. Женщина не вздрогнула. Липкие пальцы собрали подол простого платья незнакомки. Она прислонилась к пыльному стеклу. Ей было всё равно. Даже когда подол оголил её худые колени и когда толстые пальцы с обломанными ногтями пролезли меж её бёдер. Я услышала слабую возню, а в следующую секунду вторая рука мерзавца проникла в вырез платья, нащупав округлую добычу. Гнусно причмокнув, насильник усмехнулся, из-за жёлтых зубов показался кончик языка. Он склонился к женской шее, лизнув мочку, продолжая орудовать руками. Внутри меня шевельнулось отвращение, на миг перекрыв боль в желудке. Но в вагоне никто не крикнул, не двинулся, не закричал. Всем было наплевать, как и этой женщине, как и Аллаху, который покинул этот проклятый мир.
Я стала двигаться к двери. Стоило ли дальше оставаться в этом ужасном мире без надежды и веры? Если единственное, что осталось у людей это низменные инстинкты, сравнявшие нас с животными. Желудок дёрнулся и застыл в ожидании новой боли. От слабости не удержалась, схватилась за поручень и поцарапалась об острый край. Пришлось засунуть палец в рот. Тут взгляд вновь упал на какого-то пассажира. Он тоже поднял взгляд. Я ужаснулась. Никогда не видела столь глубоких голубых глаз.
— Не надо, — спокойный голос заставил оглянуться.
— Что?
— Не стоит делать то, что задумала.
Почему-то я посмотрела на руки пассажира. Они были в крови.
— Ты убийца?
— Нет, я пытался его спасти. И Аллах не ставил конец пути тебе там, где ты его поставила.
— Мне не надо рассуждать о спасении? Ты не знаешь моих бед, сколько пришлось вытерпеть. Ты можешь дать хлеба для моих детей? Нет? Тогда тебе ли говорить о воле Аллаха?
За окном проплыли серые стены разрушенной до основания мечети, на миг вагон осветило зарево купола.
— Ты просишь не о хлебе, а чтобы голод твой и детей закончился. Но хлеб насытит твоё тело, а не…
Бах!
В ушах зазвенело, голова дёрнулась от внезапного выстрела и полетевших осколков. Незнакомец поник. На его груди расползалось отвратительное пятно. Следом проследовала ещё череда выстрелов. Очередное ограбление, а может, просто развлекается шайка. Все, кто был в вагоне рухнули на пол. Я вздрагивала, слушая пулемётные очереди. Неужели, не доеду? Но поезд упрямо двигался. Через долгие несколько минут наступила тишина. Что хотел сказать тот сумасшедший?.. Дождавшись остановки, я поспешила выйти. Придётся идти пешком. Домой. К детям.
В подступающих сумерках я видела, как купол минарета сияет в огненных объятьях.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.