Отряд

Да простят меня все,<…> называвшие себя моими врагами,

хотя я в них таковых не видел

Из завещания Франсиско Франко

Бурые поля Кастилии напоминали дону Энрике шкуры львов. Ветер шевелил колючее сено и красные веретена кипарисов, прячущих от глаз дорогу. В город прибывали все новые колонны, и это было как нельзя скверно.

Энрике Гарсия, которого все называли доном, вернулся к истрепанной карте. Рядом сидел профессор Боск. Маэстро, как его окрестили в отряде, был самым старым «маком» и четверть века преподавал в Саламанке. Теперь же отобранную кафедру заменила винтовка. Тепло быстро покидало лощину, и время от времени они пододвигались ближе к костру. Внезапно раздался шорох осыпающейся гальки, и из зарослей, словно ящерица, выскользнул Эль Чико. В его глазах стоял тот особый блеск, какой бывает только у очень молодых или очень злых людей.

– Дон Энрике, – прошептал мальчик, – в поле движение.

Маэстро вскинул оружие и выглянул из-за камня. Оптика поймала две головы, ныряющие в паленом бурьяне.

– Лом со Стрелой, – тепло сказал профессор. – Похоже, заразила она Хавьера своей желчностью.

Вскоре ветки над лощиной зашевелились, пропуская разведчиков в лагерь. Пилар, прозванная Стрелой за неприятие каких-либо компромиссов, сорвала с головы платок. Маэстро протянул ей флягу. Лом же, ни на кого не смотря, бросил вещмешок и разместился у огня. Он был угрюм, грозен, и вся его кряжистая фигура излучала темное напряжение.

– Можно начинать, – сказала Пилар, выдохнув в кулак. – В карауле одни песьи выползки, поэтому до середины ночи они слепы. Городские, кого не успели взять, план поддержали. Люди Лома будут на местах.

– Что с пулеметами?

– Будет один.

– Было обещано пять.

– Было обещано и студентов не трогать.

– Ладно. Что сказал Эмиль?

– Когда мы добрались, наружная дверь была выломана. Мы не стали подходить.

Дон Энрике медленно кивал, но взгляд его был устремлен на Хавьера. Здоровяк сидел, уставившись в землю, и крошил в пальцах сучки. Эль Чико легонько ткнул его в бок:

– Эй, дядя Хавьер, ты чего как на похоронах? Или при фачи орухо дурной?

Лом поднял голову, и в дрожащем свете все увидели, какая мука стояла в его глазах.

– Сегодня убили Давида, адвоката, – глухо произнес он. – Забили прикладами, сказали, мол, нечего тратить патроны на всякую грязь… Прикладами! – взревел Хавьер. – За то, что не дал измарать жену! Вот она, верная страна!

Здоровяк уронил голову на свои ручища и завыл. Под смуглой кожей Эль Чико заходили желваки. Боск снял очки и принялся медленно протирать стекла куском замши.

– Там были и ваши, Маэстро, – осклабилась Стрела. – Все румяные, сапоги блестят – гордость и оплот нации.

– Не называйте их моими, – тихо ответил профессор. – Я никогда такому не учил.

– Уймись, Пилар. – Дон Энрике оглядел свой разношерстный отряд. – У каждого из нас есть список тех, кого мы уже не обнимем. Такие, как Давид, есть настоящая Испания, которую пытаются задушить. Но они забывают, что как нельзя сжечь воздух, которым дышишь, так и нельзя истребить честь. Сегодня Давид вошел в край, где мы все когда-нибудь встретимся. Пусть нам достанет мужества встретить свой час так же прямо, как встретил его он. No pasaran!

– No pasaran! – хором ответили «маки».

– Выдвигаемся через двадцать минут, – закончил дон Энрике.

Начались сборы. Стряхнув с себя оцепенение, Хавьер принялся складывать амуницию весом в две бараньи туши. Пилар проверяла пистолеты, Маэстро набивал обоймами подсумки. Эль Чико крутился у костра, заливая угли водой из закопченного котелка. Пар взметнулся белым облачком и тут же растворился в ночной прохладе. Далеко в деревне лениво лаяла собака.

– Дон Энрике, – вдруг спросил мальчик, – а почему вы воюете? Ну, кроме того, что фашисты – сволочь. За что именно вы?

Пилар замерла с «Маузером» в руках, Хавьер исподлобья уставился на связного. Дон Энрике усмехнулся:

– Сейчас поймешь, чико. – Он махнул, приглашая к раскрытому планшету. – Посмотри на карту. Видишь эти линии? Это называется фронт. По одну сторону свои, по другую – враг. Здесь все расчерчено: вот Арагон, в этих местах жил мой старик, а вот здесь мы. Его могила осталась там, где теперь хозяйничают фачи. Но вот в чем дело, чико. У нас одна земля, земля Испании. И мой несчастный отец лежит в моей земле. Я воюю за то, чтобы однажды можно было встать на любом ее клочке и дышать так легко, как только сможешь. Внутри людей одной страны не должно быть границ. Но пока вся земля у грандов и синих рубашек, мы не выдавим эти паршивые линии.

– Вы знаете, – заговорил Боск, – когда-то римляне строили лимесы.

– Лиме… что?

– Лимесы. Такие валы со сторожевыми башнями. Римляне верили, что цивилизацию можно отгородить от варварства. В итоге оно проросло внутри, и стены пали. Они всегда падают. Потому что граница – это то, что человек носит в себе. Вот здесь. – Профессор постучал пальцем по груди. – И если внутри тебя нет стены между милосердием и злобой, не будет спасения ни за одной стеной.

Стрела мотнула головой.

– Красиво говорите, Маэстро, только где была ваша болтовня, когда адвоката кончали? В заднице?

Хавьер толкнул ее в плечо, и Пилар замолкла.

– Ах, девочка, – вздохнул профессор. – Думаешь, я не спрашиваю себя об этом каждый день? Мои слова не спасли ни Давида, ни твоего малыша. Однако если я откажусь от них, то стану таким же. Я учил их всех, и от этого мне вдвойне больно. Но это не отменяет правды дона Энрике.

Эль Чико сидел, обхватив колени руками. Слова взрослых текли сквозь него, царапали душу. Стрела резким движением спрятала косу под воротник куртки.

– Вам не понять меня, Маэстро. Господи, мне снится его голос! И пока это так, моя месть будет гореть в каждом доме от Мадрида до Берлина. У нее длинные руки.

– Вот и я говорю, – подхватил Эль Чико, – какая разница, где драться, если драться за правду? Сегодня она здесь, завтра наша правда шагнет дальше. Пусть карты врут! – выпалил он.

Маэстро грустно усмехнулся.

– Все не так просто, чико. Но ты славный парень, я хотел бы поговорить с тобой, когда ты подрастешь.

Они были разными. Они спорили и не соглашались, злились и мирились, но никогда не сомневались друг в друге. Все понимали, что каудильо побеждает, что его железная рука сжимает горло страны все крепче и их отряд – лишь искра в надвигающейся ночи. Но каждый верил, что поражение в битве не означало конца борьбы, и в этом было что-то фатальное, древнее, как сама кастильская земля, видевшая и имперские когорты, и мавров, и солдат Наполеона.

– Хватит трепаться, и без этого тошно, – вдруг сказал Хавьер. – Скоро выйдет луна, надо проскочить низину.

Дон Энрике дернул затвор. Он знал, чем заканчиваются такие войны.

– Ящерица, уходишь первым. На тебе птицы, – произнес он. – Стрела – за ним. Лом, ты третьим. Мы с Маэстро замыкаем.

И они двинулись цепью. Сначала Эль Чико исчез в кустарнике, потом скрылась Пилар. Тяжело засопев, Хавьер шагнул следом.

– Ну что, профессор, – негромко сказал Энрике Гарсия, – почитаете завтра «Дон Кихота»?

– Если небо окажется благосклонным к нашим скромным персонам, дон Энрике, – улыбнулся Боск. – Иду за вами.

Иберийская ночь приняла их в свои ладони. Впереди замаячили силуэты: в оливковой роще ждали люди Лома. К восьми утра отряда не стало.

СПАСИБО автору