Мы с Тиной сидели за одной партой уже целый месяц, а я так и не понял, отчего она молчаливая и не хочет ни с кем дружить. Пацаны говорили, что она просто задается, и что уж лучше бы я носил портфель Сорокиной — та хотя бы над шутками смеется, и волосы у нее длинные и светлые. За Сорокиной хоть раз пытался ухаживать каждый мальчик из класса. Я сам был влюблен в Сорокину с пятого по седьмой класс, но с появлением Тины все изменилось.
Я издалека любовался ее вьющимися локонами — каштановыми с рыжеватым отливом. Грыз ручку и раздумывал, как с ней заговорить, а Вовка толкал меня локтем в бок, если я пропускал мимо ушей фразу «открываем учебники».
Математика всегда была для меня непонятной и скучной. На том невероятно унылом уроке про теорему Пифагора, получив по голове ощутимый солнечный удар дразнящего апрельского солнца, мы с Вовкой по очереди пуляли из ручек слюнявые бумажные шарики, стараясь попасть в Матвеева. Елена Ивановна, математичка, еще могла стерпеть подобное неуважение к Матвееву, но к Пифагору — ни за что. Ее терпение кончилось, и она рассадила нас, сказав сидеть так до конца года. Вовка бросил на меня ревностный взгляд, потому что мне в соседки досталась Тина, а ему Надя Заболоцкая, которая носила свитер с катышками и постоянно сморкалась из-за аллергии на пыль.
Тина бдительно охраняла свое пространство. Если мой учебник хоть краешком заезжал на ее половину парты, она его тихонько, но настойчиво отодвигала. Так же, как отодвинула леденцы-шипучки, которыми я хотел поделиться, а потом пару моих записок и рисунков. Просто заговорить с ней после урока у меня не хватало духу, и я продолжал свою молчаливую осаду этой крепости. Слишком настойчивым я тоже быть опасался: математичка могла снова меня пересадить.
В тот день Елена Ивановна обводила взором класс, в призрачной надежде, что еще кто-то, кроме Кати Терентьевой, изъявит желание решить задачу у доски. Терентьева ерзала на стуле, вытягивая руку, и вызвали опять ее. Пока она выводила на доске свое решение, безупречное, как и ее светлое будущее, которое ей прочили класса с третьего, я украдкой поглядывал в тетрадь Тины. Она уже дописывала ответ, и меня завораживал даже скрип ее ручки, которую она держала уверенно — не то что я.
В моих записях был беспорядок: я сделал пару тщетных попыток найти острый угол данного треугольника, всё перечеркнул, и нарисовал вдобавок дракона прямо над задачей — якобы это он устроил такой погром.
— А у тебя ошибка, Терентьева, — раздался беспощадный возглас Елены Ивановны. Вовка выкрикнул: «Лохушка!», учитель автоматически бросила: «Не подсказывай!», и все захохотали, а я косился на Тину. Она даже не улыбнулась, пока покрасневшая Терентьева спешно исправляла свои подсчёты. Получив «четыре», она ретировалась на место, а я понял, что Тинино решение было верным и безупречным с самого начала. Почему она не вызвалась к доске?
Я взял простой карандаш, придвинулся к ней и нарисовал ей на полях дракончика. Тот получился убогий: ручкой рисовать все-таки легче, но за нестираемый рисунок я, пожалуй, мог получить кулаком в нос. Тина некоторое время разглядывала неидеального дракончика рядом со своим идеальным решением. Потом шепнула:
— И что это?
— Дракон. Дракон, который защитит принцессу.
— Ерунда какая-то. И перестань лезть на мою половину парты. Здесь есть невидимая граница, посередине!
— А вот и нет.
— А вот и да!
Все-таки Тина очень упрямая была. Схватила ручку и нарисовала границу аккурат посередине парты. На нее тут же набросилась Елена Ивановна и наказала после урока остаться и все отмыть.
Я, конечно, остался с Тиной. Ручка у Тины оказалась тоже упрямая, и мы оба взмокли, оттирая чернила от парты. Запыхавшийся, в порыве вдохновения, я позвал Тину прогуляться в парке.
— Зачем?
— Ну… Просто так.
Она отвернулась, и я поспешно добавил:
— Не просто! В смысле… Я драконов кому попало не рисую.
Тут я вконец смутился, и мне оставалось только замереть и ждать своего приговора. Тина как-то странно то ли усмехнулась, то ли всхлипнула, и сказала, что ей нужно собирать вещи, потому что у нее снова будет новый дом и новая школа. Ее папа был военным, которого постоянно переводили из части в часть. Через два дня Тина уехала.
***
Три года, как я получил права. Два года, как я понял, что не знаю, куда мне двигаться дальше и чего я хочу. Год, как я завел кота и назвал его Бублик. Две недели, как я расстался с Лерой. Девушки с каштановыми волосами всегда нравились мне больше блондинок, но… Когда Лера попросила забрать ее после работы в очередной раз, я ощутил только раздражение, и решил больше ее не обманывать. И себя заодно.
Официантка прокуренного клуба смотрела с презрением, потому что я пил только минералку. Я приходил ради бессмысленной орущей музыки: ее вибрация, отдающаяся в легких, могла на время заглушить любую пустоту. И я увидел ее. Девушку, которая танцевала как в последний раз. Одна. Так танцуют лишь настоящие принцессы. Я не ошибся — это была Тина. Я чувствовал себя так, словно встретил дракона. В моем понимания вероятность встречи с драконом и с Тиной была приблизительно одинаковой. В общем, математике я так и не научился.
Я думал, как представиться, чтобы Тина смогла вспомнить. Назвать фамилию? Номер школы?
Только это не понадобилось. Она меня сразу узнала.
Мы стояли и смотрели друг на друга, не решаясь заговорить, понимая, что это будет неловко — перекрикивать музыку. Она вышла из оцепенения первой, взяла меня за руку и мы вышли на улицу.
Тина рассказывала много, торопливо, сбивчиво — боялась не успеть. Словно у нее за спиной опять маячил переезд. Я перебил ее лишь раз, не удержался:
— Ты там была совсем одна?
— Да.
— А почему?
— Хотелось потанцевать.
— Нет, а почему одна?
— Не знаю, — смутилась она. — Может, потому что для меня больше никто с тех пор не рисовал драконов.
Я молился всем богам, которых помнил, чтобы ничего не испортить. Я должен был поступить правильно: поймать такси, отвезти ее домой, проводить до подъезда. Вести себя с достоинством, не напрашиваясь на кофе. Взять номер телефона и пригласить на свидание в ресторан с хорошими отзывами и приятной музыкой. Я должен был заставить ее поверить, что все всерьез, и тогда все было всерьез, но меня душила паника. Вдруг, если я ее сейчас отпущу, она испарится, как тогда…
Пока я не знал, как унять дрожь в руках, Тина тихонько сказала:
— Как же это круто. Спустя годы наконец принадлежать себе.
Я не уверен, что помню, как мы оказались в моей квартире. Я долго ковырялся в замочной скважине. Потом Тина гладила кота, а в моей голове разбивались друг о друга галактики.
После чая и неловкой паузы было решено ложиться спать. Я уступил ей свою просторную кровать, но Тина не дала мне улечься на пол. Я одетый забрался в постель и сказал:
— Хорошо. Ты на своей половине, а я на своей. Вот тут, — я махнул рукой, — ровно посередине невидимая граница.
Тина прищурилась:
— А вот и нет!
И легла ко мне. Я приобнял ее и чуть не утонул в аромате каштановых локонов.
Все-таки Тина очень упрямая.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.