Звездочку увели вчера и обратно так и не привели. Искра жевала прелое сено и смотрела в сторону черного прохода, из которого никто не возвращался. От сена болел желудок, но иногда и его не давали, и тогда оставалось только переступать копытами в чавкающей грязи.
Искру со Звездочкой привезли вместе в это страшное место. Долго осматривали, заглядывали в зубы, грубо оттопыривая мягкие губы, жестко щупали под ребрами, что щекотка сменялась болью, и хлопали по крупу так, что от короткой шерсти взлетала на свободу пыль. Нельзя было отвечать, что неприятно, что больно, еще хуже будет — это Искра усвоила очень быстро. Звездочка долго держалась, но вчера прижала уши, махнула ногой, и ее увели. Искра осталась одна.
Заскрипели ржавые ворота, послышались голоса. Хозяин грязного двора и темных проходов, которые заживо сжирали Звездочек, Громов, Драконов и Герцогинь, завел добрый тон, который означал, что он собирается поиметь с какой-то из лошадей больше, чем мясная цена, в которую он ту оценил.
— Вы извините, дожди прошли, лужи остались. Сюда проходите, здесь самые крепкие и красивые, почистить только. Бедолажки, от них отказались нерадивые хозяева, — со лживой грустью говорил хозяин, напрягая лоб, чтобы изобразить эту самую грусть.
Их стояло пятеро, размазанных по тесному загону несчастных, напряженных духом лошадиных тел. Они жались к покосившейся ограде, ища в ней опору, кто от больных ног, кто, чтобы подгрызать дерево и глотать воздух, от которого потом крутило до колючей боли кишки. Лишь бы как скоротать время.
— В объявлении видела, стоит у вас кобыла пегая, — протянула девушка, рассматривая лошадей и стараясь скрыть неприязнь к месту, в которое приехала. — У нее еще такие фотки красивые: половина гривы черная, половина до холки белая, для фотосессий красиво…
— А, так это Искорка! Да, хорошая лошадка, спокойная, че-ло-ве-ко-ори-ен-ти-ро-ван-ная, — по слогам выговорил хозяин трудное слово. — Вон она! Сейчас я ее вам выведу. — Он сдернул с плеча грязный чумбур, перелез меж косых поперечин загона и, шлепая по грязи в резиновых сапогах, пошел к грязной пятнистой кобылке.
Завидев приближающегося человека, Искра дернулась назад, но легкий взмах — и жгучая боль зацепилась за плечо.
— А ну! Смотреть тебя хотят. Повезет — уедешь живой, а нет — так за подружкой отправишься, возни с тобой больше. Все смотрят и никак не заберут. — Зацепив карабин за грязный недоуздок, хозяин потянул кобылу за собой.
— Это она? — недоверчиво уточнила девушка. — Что-то непохожа.
— Ну как же? Грива черно-белая, как спрашивали. Щетки, смотрите, какие мохнатые у копыт. Почистить — причесать, и дивная красотка получится. Давайте я ее проведу, посмотрите: ход хороший, спина мягкая, хотите без седла, хотите под седло, крепкая кобылка.
Хозяин сильно дернул чумбур, недоуздок больно впился в затылок, Искра опустила голову и пошла. Потом хозяин заставил побежать рысью. Давно Искра не бегала, в тесном загоне по грязи особо не разбежишься — колени тут же отозвались нытьем. После хозяин заставил высоко поднять голову, чтобы клиентка осмотрела кобылу и решила: давать ей шанс или нет.
Девушка медленно обошла лошадь, подняла ей одну ногу, подвигала в колене, поддержала на весу, резко отпустила и попросила снова пробежать. Искра, хромая, побежала.
— Сколько ей лет? Почему хромает? Кто прошлые хозяева? — допытывалась девушка.
Хозяин врал, и что всего семь лет, и что хромает, то — застоялась, и что хозяева бросили бедняжку.
Все это была ложь. Но разве лошадь может рассказать правду? И что ей уже тринадцать, и что колени у нее заболели здесь от сырости, и что хозяева ее и сестры Звездочки погибли в какой-то катастрофе, как шептались на прежней конюшне. С черно-белыми кобылками возиться не стали и свезли к мяснику.
— Завтра приеду с ветеринаром, — бросила клиентка, поспешив из страшного места.
На следующий день под ярко светившим солнцем, будто озаряющим чью-то надежду, ветеринар обнаружил у Искры только тринадцать лет. Под скидку за вранье, кобылку в тот же день забрали.
На новой конюшне оказалось настолько сухо, что Искра не верила, переступая грязными ногами в воздушных опилках и фыркая в них розовым носом. Плотно наполненная сетка-рептух в углу денника манила душистым сеном, вода пахла водой.
Целых два дня Искра гуляла и паслась в просторных левадах с другими лошадьми. А потом ее оттуда забрали. Долго чистили, мыли, снова чистили. Грубо, жестко, но она терпела: пусть больно, зато здесь пахло жизнью.
— Завтра три фотосессии по два часа, потом один прокат на полтора. Подготовьте ее с утра как следует, — распоряжалась хозяйка конюхам.
Конюхи кивали, и назавтра клали неудобное седло, какое Искра уже давно не чувствовала на своей спине; туго затягивали подпругу, и она больно защипала кожу у ног; запихивали в рот удила, которые в прежнем доме Искре со Звездочкой убрали сразу же, оставив мягкий недоуздок и ласковый тон. Искра не понимала: где прогулки? где сено? где свобода?
— Ой, а правда, что вы эту лошадку спасли с бойни? — спрашивала уже вторая девушка, сидя на Искре и выгибаясь в красном платье на фотокамеру. — Такая красивая, черно-белая, ножки такие мохнатые. Какая вы молодец, спасли…
А Искра стояла. Час стояла, два стояла. Время от времени она опасливо переступала затекшими ногами и качала напряженной шеей — тело хотело движения, но тут же прилетал от хозяйки хлыст, что нельзя двигаться, пока без конца щелкает черная штука. И Искра замирала, терпела и теперь понимала, что сухие опилки, сладкое сено и свежую воду надо заслужить.
Зато после долгого стояния наконец-то можно было побегать. Много бегать, быстро бегать. До огня в ребрах и мыла на шее, бежать, пока пятки не перестанут колотить в бока под крики:
— Быстрее! Быстрее! Ну, пошла!
Иногда работа менялась местами: сначала требовали много и быстро бегать, а после — снова стоять. Час. Второй. Третий. Зато свежее сено и вкусная вода.
— Может, Искре надо выходной? А то она уже второй месяц в прокате и на съемках, — в один день робко спросил молодой конюх, выводя понурую кобылу на утреннюю чистку.
— Тебя спросить забыла, — отвечала хозяйка. — Занимайся своим делом. Пусть отрабатывает. Я ее спасла.
Тщетная попытка конюха потерялась в одинаковых днях Искры. Бегать, потом стоять. Или стоять, а потом бегать. Отжевывая удилами, натиравшими уголки губ, Искра с тоской в темных глазах смотрела на других лошадей, гуляющих в раздольных левадах, и хотела к ним, пока на нее саму взбирался очередной лихач с неизменным вопросом хозяйке:
— О, эта та, с бойни? Вот вы молодец, спасли ее от смерти… Но, пшла!
Искра вздрагивала и повиновалась. Каждый одинаковый день отбирал силы, что и бегать быстро не выходило, и стоять долго не получалось. Искра не думала, вполне ли она отрабатывала свое вызволение из страшного места, куда попала со Звездочкой. Но лежа ночами в воздушных опилках и чувствуя сквозь усталую дрему, как медленно затухает, она вспоминала прежний дом: волю без узды и седла; как щипала сочную хрустящую траву рядом со Звездочкой; и как играл ветер со свободными черно-белыми гривами.
ГЛАВНАЯ 