Переплетение

Она сжимала в руках журнал Vanity Fair. Это было излишним, да они и не договаривались об опознавательном знаке, тем более он сразу узнал ее среди посетителей кафе. Мешковатый свитер, пожелтевшее лицо, косынка на голове. Она застыла, как изваяние, над стаканом айс-латте – не пила, взяла лишь для вида.

— Вы уверены? Вы действительно пойдете на это?

В ее голосе робкое удивление: неужели согласиться? И в ее голосе страх: а вдруг откажется?

Он лишь кивнул в ответ. Давно для себя все решил.

Ее переплетенные на трубке журнала пальцы побелели, она мяла и ломала сверток Vanity Fair, раскручивала его и скручивала снова.

— Не могу понять, почему вы соглашаетесь? Я никогда бы не дала жизнь взаймы. Вы…Вы…

По ее меркам он хорош. Темные волосы, гладко зачесанные со лба назад, спускаются на воротник рубашки, кончики завиваются в милые колечки, так и хочется продеть в них палец. Подошло бы ей такое колечко? И о чем она только думает, будто и вправду к ней уже вернулась беззаботность здоровья? У него высокие скулы, зеленые кошачьи глаза, радужка в рыжих пятнышках, все равно что в веснушках. Руки ухоженные, ногти, как фасолинки, без заусенцев. Серый свитер поверх белой рубашки, мягкий на вид, никаких катышков.

Он усмехнулся, хотя смешного ничего не было:

— Боялись бы, что вашу жизнь украдут?                          

— Ну, наверное, это тоже… Ведь больному нечего терять.

— Через две недели контакт разрывается принудительно.

— Да, знаю, так говорят. Но ведь есть, наверное, хитрецы.

— Процедура была придумана как торжество милосердия.

— Не знаю, не знаю… Наверное, я откажусь.

И когда она сказала: «Откажусь», — то ей стало очевидно, конечно, она откажется. Было бы безумием согласиться.

— Но вы подготовились. Журнал купили.

— Ах, да. Знаю, глупость. Ведь я даже еще не в курсе, согласитесь ли вы, бывает, люди отказываются в последний момент. Я слышала. Читала. Но так хочется побыть кем-то здоровым в последние две недели, носить яркие платья, красить ногти. Чувствовать себя хорошо. Пожить такой глянцевой жизнью, вот, примерно, как под обложкой. А вы уже делали так? Ну, давали жизнь взаймы?

— Да, случалось.

— И все прошло хорошо?

— Как видите, я же перед вами.

— Вам нужны деньги, — чуть запнувшись, сказала она. Потому что иначе его поведение объяснить было сложно.

— Нужны, — согласился он. – Но еще мне нужен опыт.

— Опыт чего?

— Болезни. Умирания.

— Но зачем?

Он задумался и долго молчал, крутил чашку на блюдце – он взял большой американо – кофе расплескался на скатерть.

— Я не обязан отвечать. Ведь даже свое имя я вам сообщать не обязан. За нас все сделает переплетение. —  Он подтянул рукав свитера повыше и показал свой браслет, тот светился фиолетовым цветом. – Если решитесь, проведем процедуру прямо здесь. В общественном месте не запрещено. А дело нескольких минут. Вы выйдите отсюда прямо в свою новую глянцевую жизнь. И проживете две недели, как хотите.

Ее браслет светился тусклым рубиновым оттенком, намекая на скорый конец.

— Две недели? Вы обещаете? Вы не отключите меня раньше?

— Вряд ли отключу. Мне тоже нужны эти две недели.

— Знаете, мне кажется, я где-то видела вас, — сказала она наконец.

Он лишь отмахнулся:

— Мало ли похожих людей. Ну же, решайтесь!

Они сплели руки, как в спирали ДНК, их браслеты соприкоснулись, пальцы переплелись, чтобы удержать контакт, браслеты начали разогреваться и вибрировать.

— Жжет-жжет, я не выдержу – сквозь зубы простонала она.

— Я держу, — лишь успел ответить он и сжал ее ладонь в захвате еще крепче своими длинными сильными пальцами.

Он согнулся от боли. А она вдруг распрямилась, поняв, что у нее ничего не болит, а силы прибывают. Она с ужасом смотрела на его искаженное страданием лицо и хотела отменить, вернуть болезнь себе. Но тело воспротивилось. Стул полетел назад, остался лежать на полу, капитулянт, задравший четыре ножки, а она бросилась к дверям кафе. На улицу, подальше отсюда.

Забытый журнал промок, лежа в кофейной луже. На обложке, в традиционном для Vanity Fair дизайне – арлекинском плаще, расчерченном черно-белыми ромбами -, он, Герман Альтшанский с нейроскрипкой у подбородка и занесенным над ней нейросмычком, тонкие струны проводов охватывают голову, крепятся в разъемах на висках и затылке. Мартовский номер. На два разворота – большое интервью.

***

Болезнь съела годы. Она отстала от моды, ее не интересовали новости. Она боролась и потерпела крах. Там, в кафе, Лика не знала, кто он, мужчина, поделившийся с ней двумя неделями жизни. Но сейчас, когда время на исходе, она знает. Он пишет музыку на грани жизни и смерти, он пишет, находясь внутри страдания, и его музыка – это всегда победа над небытием. Нейроскрипка передает тончайшие оттенки ощущений, она до ужаса человечна, невыносима на пиках муки, она замирает там, где невозможно задержаться, она спускается в кровавый ад, звук ее режет и терзает. Может быть, ее боль прямо сейчас вплетается в его сонату.

Эти две недели она провела под его музыку. Она дышала ночным воздухом, встречала рассветы, ловила первый солнечный свет на лице, она не могла спать дольше трех часов, и то, это ей казалось до обидного много. Как можно падать в сон, когда жизни так мало! Музыка была с ней. Лика повсюду носила ее – в наушниках и в сердце.

В последний день краткой жизни она лежит на полу. Белый пушистый ковер «под ламу» залит слезами, промок до нитки. Она не хочет умирать. Его предсмертная музыка наполнила ее жизнью, она хочет жить. Последние минуты истекают, браслет мигает, яркий фиолетовый цвет тускнеет, аметистовый сменяется тревожным красным, вот-вот контакт разорвется. Она отсчитывает секунды, дышит тяжело, с присвистом. Смотрит глазами полными слез на браслет.

Браслет мигает, красным, красным…Но вдруг с него сходит краснота, и он вновь загорается аметистовым светом, который медленно перетекает в фиолетовый. Она дышит. Минута, вторая, третья, пять минут, десять. Она глубоко дышит. Боль не возвращается. В чем дело? Что случилось?

Она ищет в лентах новостей. Но ничего нет. Ничего. И лишь назавтра она узнает о его смерти. Сердце не выдержало. Композитор Альтшанский слишком часто использовал предсмертный опыт. Он увлекся, стал зависимым от экстремально-сильных ощущений. Сердце не выдержало боли.

Ее боли.

Почему же он не разорвал контакт? И почему она до сих пор жива? Куда делась ее болезнь?

Он умер, едва успев закончить нейроскрипичный концерт №28. Всю ее боль он вплел в музыку, он исчерпал ее болезнь. И теперь Лика свободна от боли.