— Подари туфли! — женский голос прозвучал рядом, как будто прямо в ухе. Ляля резко повернула голову, чуть не обронив туфли, которые держала в руках. Прямо у двери подъезда на неё смотрела высокая девушка с рыжими волосами, похожими на парик. Из-под бежевого тренча торчали голые ноги. Ни юбки, ни брюк. Как фарфоровые, — отметила Ляля. Босой ступней незнакомка ковыряла талый снег, грязными кучками лежавший у входа в пятиэтажку.
— Подаришь?
Руки незнакомки потянулись к розовым лодочкам. Ляля отпрянула назад и, пятясь, скрылась в подъезде. Главное — чтобы никто её не заметил. Ни бабушки на скамейках, ни мамаши в песочнице.
Ляля влетела на второй этаж, юркнула в квартиру и замерла у глазка. В подъезде было тихо. Она пробралась в комнату — старый паркет скрипнул. Ляля недовольно цыкнула: давно пора менять на ламинат. Достав из шкафа бархатную коробку, она убрала туда туфли. Ладно, значит не сегодня. Еще не время. Тело тяжело рухнуло на диван. Ляля включила телевизор.
Показывали передачу про кино. Актриса в красном берете улыбалась белым набором зубов, рассуждала о счастье и глотала букву «ч».
— Долгоновская! Ну и кукла же ты! — Ляля узнала в актрисе свою однокурсницу. – Такая знаменитая, а «ч» так и не научилась выговаривать.
Ляля вскочила, прихватив со стола пачку сигарет, и вышла на балкон. Огляделась, проверяя- не заметят ли — и затянулась.
Долгоновская с первого тура была впереди. Эта дура нравилась парням с режиссерского курса, а в любовники выбрала скрипучего, как Лялин паркет, папика. Ляля выпустила струйку дыма. И главное — роли. Этой стерве всегда доставались лучшие. Не цыплят и не зайчат. Ляля придавила бычок к железным перилам балкона. Нет, Долгоновская всегда играла только главные роли. И кастинги щелкала как орехи. Ляля выбросила окурок, обвела взглядом двор. Подмосковная ранняя весна — вся в собачьих какашках и грязном растаявшем снегу. Вон на тех качелях раньше на спор крутили солнышко. Ляля съёжилась от кусачего мартовского ветра и вернулась в комнату.
Как-то на Масленицу, в такой же промозглый март, когда Ляля была еще подростком, она оказалась на городском гулянии. На огромной сцене перед Дворцом культуры давали представление- разукрашенные скоморохи зазывно кричали, Баба яга пела под гармонь, клоуны визгливо кидались шутками. Ляля не сводила с них взгляд. В накладных носах, париках и густом гриме артисты казались Ляле богами. Вокруг все смеялись и уминали горячие блины. Тогда Ляля почувствовала, как защемило слева — до невыносимой, зудящей, как заноза, боли. Даже блинов перехотелось. Она кусала губы – и смотрела на актеров. Но не аплодировала. Ляля с остервенением желала только одного – быть там, на сцене. После той Масленицы Ляля записалась в театральную студию. Репетировала, подолгу сидела в пустом зале, бродила по пыльному закулисью, перебирала парики и маски из папье-маше. Преподаватели говорили, что она актриса характерная и на принцесс рассчитывать не стоит. Ляле это даже нравилось — Бабе-яге хлопают громче. В театральный она поступила со второго раза.
На третьем туре спела казачью песню про коня — и была зачислена на курс. Потом четыре года в одном из лучших вузов золотой пятерки. Этюды, отрывки, спектакли, лица из телевизора, покупающие биточки с подливой в столовке. Те, кто пошустрее- успели выскочить замуж за оператора. У некоторых- завтра первые сьемки. А у Ляли заноза так и зудела внутри. И чем дальше, тем сильнее ей казалось, что жизнь какая-то ненастоящая, сделанная из папье-маше, как те маски за кулисами. Жизнь в вечном костюме цыпленка. Жизнь, где ее никто не любил. Даже камера.
Передача с Долгоновской закончилась. Ляля взглянула на часы. Скоро выход. Она дважды почистила зубы, ярко накрасила губы и достала из шкафа бархатную коробку. Всунула ноги в розовые лодочки. Жмут. Но красивые. Ближе к десяти в комнату начал просачиваться знакомый сладкий запах. Действуя по инструкции, Ляля приоткрыла окно и погасила свет…
Темнота. Пахло жжёным сахаром. Мужские голоса переговаривались глухо, будто из-под земли:
— Аккуратнее кантуй. Дорогие же. — Блондинки… А этих куда? — К барбям.
Через целлофан чувствовались чужие руки. Тела сгрузили в подсобку. В прозрачной упаковке лежали человеческие фигуры — в вечерних платьях, на шпильках, с немигающими глазами. Как куклы.
Через пластик тянуло сладким запахом дьюти-фри.
— Пакет сними, — выдохнула одна.
Грузчик содрал плёнку. Фигуры переглянулись: фарфоровая кожа, коленки на шарнирах, идеальные лица.
Потом, будто по команде, одна за другой пошли по длинному коридору к маленькой двери.
— Ваш выход!
Бархатная кулиса поднялась.
Яркий свет бил в глаза. Слышались дыхание зала, причмокивания, звон ладоней. Кукла в розовых туфлях вышла первой и протяжно запела про коня. Зал загрохотал.
Кукол узнавали, просили автографы, брали интервью. Одна читала стихи.
Другая крутила пируэты и падала в мужские объятия. Из карманов сыпались купюры, липли к фарфоровым лицам.
Потом подали шампанское. Розе вливалось внутрь гладких тел, наполняя их розовым свечением.
Кукла в розовых лодочках присела на авансцене и вдруг услышала рядом знакомый голос, глотающий букву «ч».
Долгоновская!
В пластиковых руках — золотая статуэтка.
Кукла в лодочках тряслась от тонкого смеха и пила прямо из бутылки.
Ляля проснулась от тошноты. Не успела добежать до туалета — розовая жижа с блёстками растеклась по паркету. Тут же зазвонил телефон.
Мама.
Ляля откашлялась, свернула губы трубочкой и скороговоркой выпалила:
-Давсехорошоужепроснуласьделаюблинчикипотомнаработу.
Мама долго говорила про ипотеку и долги до получки. Ляля стучала розовой туфлей по паркету и чувствовала, как снова подступает тошнота.
Мама растила её одна. Папа ушёл, когда Ляле было пять, и с тех пор ей казалось, что в квартире запахло нищетой. Тогда она ещё не понимала, что такое бедность, просто чувствовала: их дом пахнет не так, как другие.
Однажды она пришла к соседской девочке Ладе. Та была беззубая, вредная и любила хвастаться папой. Они играли в беловолосую Барби в розовых туфлях. Лада повторяла, что куклу привёз папа. Из Африки.
Потом достала банан и начала есть прямо у Ляли перед носом. А уходя, протянула шкурку:
— Выброси.
Шкурка пахла счастьем и Африкой. Ляля принесла её домой и долго нюхала, пока мама не нашла её под подушкой. Обозвала дочь дрянью паршивой, велела не тащить домой мусор.
После этого нищетой в квартире завоняло ещё сильнее.
Вечером Ляля сказала, что тоже хочет Барби — такую же, с белыми волосами и в розовых туфлях. Мама только закатила глаза и усадила её за математику.
Ляля рисовала в тетради кривые бананы и думала о Ладе. О том, как та улетит в свою Африку и умрёт там от малярии.
И тогда Барби достанется ей.
Мама уже давно повесила трубку, а Ляля всё ещё держала телефон у уха.
Выкинуть туфли — и остаться в запахе нищеты. Или оставить — и остаться без звонков, мамы, жизни.
Ровно в десять Ляля подошла к окну и погасила свет.
Темнота.
Через неделю на детской площадке видели босую девушку в чёрном тренче.
Она подошла к мамаше у песочницы и хорошо поставленным голосом сказала:
— Подари туфли.
ГЛАВНАЯ 