После ссоры вылетел из квартиры, хлопнув дверью. Ноги подкашивались, несколько раз чуть не упал с лестницы. Вписался в тушу соседа, ойкнувшего из-под мокрого дождевика, еле удержавшего рвущуюся с поводка, заливающуюся таксу.
Снаружи накинул капюшон, по которому тут же застучали капли, добежал до арки, достал из мятой пачки сигарету. Эхо собачьего лая оборвалось скулежом.
Руки тряслись, горели щёки. Спешно вдохнув, закашлялся, словно в шестнадцать, когда впервые попробовал. Глаза заслезились. Вспомнилось детство, как мы вместе со старшим братом ходили на дачное озеро, и как он, хохоча, толкался, топил меня в мутной воде, почти не давая вдохнуть. С тех пор не переношу воду — даже дождь.
Но возвращаться домой кажется худшим решением.
Спустя время погода ухудшилась. По асфальту потекли ручейки, размокла земля на придорожном газоне и клумбах. Парочка, смеясь, пробежала мимо. Пришло в голову, что я не закрыл дверь на ключ. Кто угодно может пройти в квартиру и…
Затушил сигарету о стену. Вместе с пеплом под ноги посыпалась старая желтоватая краска. Капли лупили по машинам, под которыми оставались сухие места, где от детей и соседской таксы могли прятаться кошки, как я прятался от мыслей про брата.
На асфальте вырисовывалось ещё одно сухое место: очерчивался дождём, будто там кто-то лежал, человеческий силуэт.
Подошёл к силуэту, забыв про дождь, про незакрытую дверь. На галлюцинацию не похоже. Может, кто-то пошутил, обвёл по контуру и залил асфальт водостойким веществом. А может то, что я вижу — необъяснимо.
Слабо понимая, что хочу сделать, занёс руку над силуэтом. В висках застучало, возникло напряжение, как если бы приблизились друг к другу одинаковые магнитные полюса, — я отпрянул. Тут же заметил ещё одного, лежащего на противоположной стороне дороги.
Вернулся в подъезд, поднялся на свой этаж. В темноте прихожей целую вечность обшаривал полки, пытаясь отыскать ключи, каждую секунду ожидая ощутить на шее холодную, как водоросль, ладонь Полины, услышать стук в дверь, рычание грёбаной таксы. Нащупав связку ключей, заставил себя спокойно выйти за порог, закрыть замок на два, три оборота.
С этим разобраться успею.
По земле расстилался лёгкий дневной туман. Виднеющиеся сквозь белую дымку силуэты приобретали плотность, вот-вот, казалось, готовы были подняться, пойти по своим делам.
От второго я не чувствовал той же пульсации, что от первого. Только еле слышно зашуршало что-то, когда случайно наступил ему на руку, — не под ногами зашуршало, а прямо в голове, будто мозг засунули в целлофановый пакет.
Проходя по улице, видел новые и новые фигуры. Все лежали одинаково, сложив руки вдоль торса; отличались друг от друга только размерами. Большинство было похоже на силуэты взрослых людей, некоторые напоминали детские. Рядом с самой маленькой фигуркой стояла одетая в розовый комбинезон девочка, — лет десяти, не старше. От дождя её чёрные волосы распушились, лохмато топорщились из-под капюшона. Скрестив руки на груди, она смерила меня недовольным взглядом.
— Что происходит? Знаешь?
От волнения осип голос. Меня ещё трясло, из-за дождя, силуэтов и Полины, оставшейся дома.
— Чего происходит? — переспросила девочка, почему-то мотая головой.
— Фигуры, говорю, вот эти, — я указал на асфальт.
— Ну?
— Откуда они?
— Не знаю.
— Кто-нибудь знает?
— Не знаю.
Я сжал руки в кулаки, разжал. Вошло в привычку успокаиваться так, после поджопников и затрещин от брата. Со стороны выглядело угрожающе. Девочка отступила, колтуны свесились на лицо, почти закрыв настороженно блеснувшие глаза.
— Не бойся, не обижу, — пробубнил я. — Вот эта — твоя?
Девочка снова помотала головой, всё ещё не отходя от фигурки.
— А чего тогда рядом стоишь?
— Стою и стою. Не хочу, чтобы её трогали.
Вспомнилось шуршание, раздавшееся, когда наступил на силуэт. Теперь трясло так, что мог язык прикусить. Один раз, во время очередной ссоры с Полиной, прикусил, аж до крови. Пытался что-то ответить на её претензии, — не хочу искать работу, без стыда принимаю деньги от брата, даже от неё, — но не мог подобрать слов. Она ушла тогда, надолго, и несколько раз уходила потом. Брату моему звонила, жаловалась. С тех пор как познакомились, лишь повод дай.
— Не собирался трогать, — пробормотал я.
— Ну и уходите.
Кивнул, и в голове помутнело. Сделал шаг, поскользнулся, свалился бы на девочку, если бы не отскочила. Упав, снова услышал шуршание, громче девочкиного визга. Различил в шуршании слова.
Так подружка шепчет секрет на ухо. Так Полина рассказывала, — три года назад, когда добирались вместе до универа, но каждый раз оказывались у неё дома, — про прошлые отношения, начавшиеся с посещения концерта группы Katatonia в Стокгольме, про желание выйти за меня замуж.
Силуэт на асфальте тараторил голосом девочки:
…они её из-под машины достали и закидали камнями, и она сначала шипела, потом мявкала жалобно, отбиться не могла, потому что маленькая, потом прибежала побольше, наверное, мама, и я в неё булыжник бросила, потому что захотела расколошматить ей голову, захотела, потому что на месте кошки представила папу и бросила второй, потом третий…
Шатаясь, поднялся на ноги. Девочка повисла на голени, как мартышка, стучала кулачками, кусалась. Схватил её за капюшон, отцепил от себя.
— Это ч-что было?
Девочка снова и снова мотала головой, бормотала:
— Я когда услышала её, пыталась смыть или стереть чем угодно, и не получалось, и она говорит самое страшное, когда её касаешься. Другие тоже.
— Другие тоже?
— Да.
— Ты слышала, что они говорят?
— Не знаю, — промямлила девочка.
Побежал в сторону дома. По мере приближения к месту, где нашёл силуэт, от которого исходила странная пульсация, в теле нарастала боль.
Сквозь шум дождя и туманную дымку различил рычание таксы. Поводок был наспех обмотан вокруг трубы. Вымокшая и уставшая, собака глядела со смесью страха и гнева. Рядом лежал сосед — накрытая дождевиком гора мяса, распластанная на асфальте, как тюлень на льдине. Лицом вниз, руки вдоль торса, точно труп застреленного в затылок.
Услышав рычание, сосед отлепил лицо от асфальта. От сухого места под ним. Он лежал на силуэте, понял я, приняв такую же, как и он, позу. Болел мой силуэт — потому что в нём лежал чужой человек.
Выпученные глаза остановились на мне. Улыбка исказила обрюзгшее, покрытое седой щетиной лицо.
— А я зна-а-а-а-аю, — протянул он. — Я всё теперь про тебя зна-а-а-а-аю. Зна-а-а-а-аю, что ты сделал.
И я различил шипение слов, других, — растекающихся лужами желчи, произносимыми моим голосом:
…заставила, заставила, заставила, заставила сделать это, заставила, заставила…
Взлетел по лестнице на свой этаж, загремел ключами, захлопнул дверь. Боль прошла, будто сосед только меня и ждал, но от спёртого воздуха некогда уютной квартиры сдавило грудь.
я всё теперь про тебя зна-а-а-а-аю
зна-а-а-а-аю, что ты сделал
заставила, заставила сделать это
Полина полулежала на кухонном полу, уронив голову на грудь. Из трещины во лбу, над левой бровью, по лицу растеклась уже запёкшаяся кровь. Левый глаз закатился, почти вывалился из глазницы. Футболка, домашние шорты, телефон, боёк молотка для мяса, лежащего рядом с ножкой стола, — всё было заляпано багровыми пятнами.
Ещё несколько часов назад — очередные длинные речи про мою безответственность, инфантильность, про то, что следует брать пример с брата:
— В отличие от тебя, он работает высокооплачиваемым риэлтором, приобрёл нам квартиру, до сих пор пытался устроить тебя на работу.
— Да знаю я, — ответил, стоя к ней спиной, нанося удары по свиному окороку, который готовил на обед.
бам-бам-бам
— Чего? — Полина сидела за столом, листала ленту в ВК.
— Знаю, говорю! — повысил я голос. — Зачем одно и то же по десять раз повторять?
бам-бам-бам
— Затем, чтобы ты хоть что-то делать начал.
Вместо ответа ударил ещё раз. И ещё.
— Когда он с тобой по поводу новой работы разговаривал? — продолжила Полина. — Полгода назад примерно?
— Примерно так.
Пригласил нас тогда в ресторан, забронировав столик. Сел рядом с Полиной, пришедшей в своём любимом платье, в котором до этого я видел её только на третью годовщину (“нашевщина”, как Полина называла; и добавляла, с каждым годом серьёзнее: “Жаль, что не свадебная”).
— Вряд ли ты и тут продержишься дольше пары месяцев, но выторговал тебе хорошую вакансию. Будешь обходить помещения в ВУЗе, помогать там и тут. Звучит, будто платят копейки, но, поскольку работодатель мой знакомый, оклад очень высокий. Пускай не белый. — Брат выдержал паузу, прожевав половину куска пиццы. — Пойдёшь?
Вопрос, не предполагающий отрицательного ответа. Прежде, чем я успел кивнуть, вклинилась Полина:
— Естественно пойдёт, куда денется.
И, наигранно засмеявшись, как бы нечаянно коснулась рукой его плеча. Он тоже усмехнулся, вытирая салфеткой чисто выбритое лицо.
Белый оклад или нет, какая им разница. Лишь бы от меня избавиться. Полине брательник может казаться хоть Джаредом Лето. Я же помню, когда он был щуплым, прыщавым задохликом, вымещавшим на мне злобу от побоев и насмешек школьных быдланов. Спустя время извинялся, чтобы “закрыть гештальт”, говорил, что был идиотом.
Намёк понятен — кто-то идиотом был, а кто-то остаётся. У идиотов ничего по жизни нет, даже девушки. А если девушка появляется, рано или поздно всё равно уходит к более удачливому.
— Ну так что? По поводу работы? — донеслось из-за спины.
бам-бам-бам
— А что по её поводу?
Полина вскочила, ударив спинку стула о стену. Завизжала:
— Хватит кретина строить! Сколько можно-то?! Место хорошее, от нас в одной остановке! Обходи, смотри, чтобы никаких проблем не было! Всё! А ты что?!
бам-бам-бам
— На собеседование-то сходил…
— Мы за это медаль тебе вручить должны?
— Кто — “мы”? Ты и мой брательник?
бам-бам-бам
— А кому ещё не срать на тебя?
— Вам, типа, нет?
— Ты чего несёшь?
— Да просто если уж упоминаешь его так часто, может, вообще с ним съедешься. Я вам нахера?
— А мы, может, так и планируем, — сказала она вдруг тихо.
Кусок мяса превратился в сплошное месиво, но я продолжал бить:
бам-бам-бам
— Посмотри на меня, пожалуйста, и хватит лупить…
Я развернулся, запустил молотком в стену. Он должен был попасть в стену. Должен был.
С пола донёсся риф из трека My Twin, завыли любимые Полинины шведы. На покрытом красном экране — трудно различимые фотка и имя брательника. Сенсор сработал не сразу.
— Поля, чего трубку не берёшь?
Отведя телефон как можно дальше от лица, я выдавил:
— Её нет. Ушла.
Повисло молчание.
— Куда ушла? — наконец спросил брат.
— Не знаю.
— Ушла без телефона? А ты почему не брал?
— Совсем про него забыл, — ответил я честно. — Наверное, и не зарядил.
— Легче, знаешь, не становится. Видел очертания, будто люди лежат, но никого нет? А если дотрагиваешься, херню какую-то нести начинают?
— Видел.
— Может, всё-таки, скажешь, что случилось? Звучишь, как кот, который ковёр обоссал.
— Да ничего не случилось, — просипел я. — Говорю же, где Полина, не знаю, сам пытаюсь до неё дозвониться…
Я осёкся.
— Дозвониться пытаешься? Разговаривая со мной с её телефона?
Я что-то промямлил.
— Буду у вас через сорок минут, — прорычал брат и сбросил вызов.
Сорок минут на то, чтобы убраться. Куда? Снова ощущение, будто тону, не могу шевелиться. Сверху — что-то огромное, лежит, как сосед на моём силуэте, смотрит под воду, прямо на меня. Не подвинуть, не всплыть.
зна-а-а-а-аю, что ты сделал
Я ничего не делал. Всё случилось быстро, само собой. Правда ли так?
Хватило сил дойти до приоткрытого окна, плюхнуться на чистый стул.
Отодвинул горшок с вянущей гортензией, которую Полина так и не выкинула, положил перед собой телефон. Брат звонил без десяти восьмого.
Дождь не прекращал. Туман делался гуще, и с третьего этажа почти ничего не было видно. Интересно, сторожит ли ещё свой силуэт девочка? Почему хочет закидать камнями папу?
Через тридцать пять минут раздался рык двигателя. Пара фар пронеслась по двору. Потухла. Хлопнула водительская дверца.
Я зажмурился. Спустя несколько секунд обожгло болью. И жгло ещё так долго, что представилось, как брат ложится в мой силуэт, намереваясь дождаться, пока не выйду к нему.
Наконец отпустило. В коридоре запиликал домофон. Потом с улицы послышалось, как открывается подъездная дверь, кто-то в кого-то врезается. Лает такса.
Вспомнил, что не запер входную дверь, когда она с грохотом распахнулась.
Дождь скоро утих.
ГЛАВНАЯ 