Макс аккуратно снял перчатки, положил их на край металлического стола и развязал маску.
За ушами саднило — хлопковая тесьма сползла посередине операции, но работать не мешала, и он не стал никого отвлекать.
В Париже он сейчас прошёл бы по коридору, пахнущему свежим бельем и лекарствами, в комнату отдыха, налил кофе и сел на мягкий диван. В Биафре не существовало самого понятия «отдых».
Солнце недвижимо висело в выгоревшем бледно-голубом небе. В жарком, густом от влаги воздухе смешивались запахи йода, старого дерева и гнили. Где-то неподалёку стрекотали автоматные очереди, но Макс все равно вышел на террасу госпиталя Аво-Омамма, прислонился к горячей стене и прикрыл глаза.
Он не помнил, когда в последний раз нормально спал. Вечерами после бомбардировок раненые поступали непрерывным потоком. Макс сортировал их, распределял по врачам, а потом стоял в операционной, пока пальцы не начинали неметь, а перед глазами — плясать черные круги.
В Йемене, своей первой полевой миссии, он быстро понял, что спокойных выездов у Красного Креста не бывает. И поехал снова, зная, что его долг — спасти, кого сможет.
Но здесь всё было иначе.
Духота. Гул насекомых. Детский плач, похожий на скрип. Стоны. Снова свист пуль вдалеке.
Прости их, Господи, ибо не ведают они, что творят…
— Закончил на сегодня?
Макс открыл глаза, щурясь от яркого света.
Напротив него, привалившись к деревянным перилам, стоял Бернар. Тёмные волосы прилипли ко лбу, рубашка расстёгнута у горла, рукава закатаны, на пальцах следы смеси и кокосового молока. На осунувшемся лице тем же бунтарским огнём горели серые глаза.
— Ненадолго. После того, как разбомбили госпиталь в Иту, пациентов всё больше.
Бернар поморщился и перевёл взгляд на небольшую площадь перед больницей. Макс тоже посмотрел. В красной пыли на земле сидела женщина, согнувшись над маленьким, не старше трех лет, ребёнком. Отсюда было видно только тонкую, обтянутую кожей ногу с непропорционально большой ступнёй, но мозг врача без труда дорисовал остальное. Раздутый живот, отсутствующий взгляд, апатия, какой не должно быть у малышей. Квашиоркор, тяжёлая форма белкового голодания.
— Им хватило смеси, — негромко сказал Бернар. — Повезло. Пятеро умерли сегодня, потому что пришли слишком поздно. Эта блокада, проклятье!
Он ударил кулаком по перилам. Пара темнокожих мужчин на краю террасы развернулась и пошла в другую сторону. Макс вздохнул.
— Мы приехали сюда лечить, Бернар, и делаем всё, что можем.
— А что потом? — Он махнул рукой, и комар, почти пристроившийся к его кисти, отлетел в сторону. — Вернёмся во Францию как ни в чем не бывало? Выпьем кофе, съедим круассан, будем вести приём в больнице, будто всего этого не существует? Этому ребенку нужна помощь! Святая Мария, да всей этой стране нужна помощь!
В висках закололо, и Макс сделал пару глубоких вдохов перед тем, как ответить.
— Мы — Красный Крест. Мы не имеем права вмешиваться, ты подписывал те же бумаги, что и я. Сегодня нарушим соглашение о неразглашении, а завтра наши самолёты вообще не пустят ни в Биафру, ни в остальную Нигерию! И сколько умрёт тогда, а, Бернар? Сколько мужчин скончается от огнестрельных ранений, гноя, малярии? Сколько женщин и детей умрут от недостатка белка? Наша задача — быть врачами, а не судиями!
Макс понял, что кричит Бернару в лицо. Отшатнулся, сжал зубы, до рези в глазах всматриваясь в зелёное покрывало джунглей вдалеке. Злость на собственный срыв кислотой жгла внутри. А может, это было бессилие.
Бернар пожал плечами, с независимым видом засунув руки в карманы.
— Я не собираюсь судить, Макс. Я просто считаю, что люди должны знать.
Макс отвернулся, сглатывая горькую слюну, и побрёл к выделенному ему закутку.
Еще при первой встрече во Франции, в больнице Кошен, он знал, что этот парень не так-то прост.
Его попросили найти врачей для поездки в Биафру. Гражданская война, блокада, никаких гарантий безопасности — и тысячи нуждающихся во врачебной помощи людей. Макс согласился, не раздумывая.
Этот молодой врач, Бернар Кушнер, был одним из кандидатов. Худой, жилистый, он завершил интернатуру и пылал энтузиазмом.
— Вы понимаете, куда мы едем? — устало поинтересовался Макс, наливая себе кофе.
— В Биафру, — улыбнулся Бернар в ответ на незаданный вопрос.
— Зачем это вам?
— Я врач. Уверен, мне найдётся, чем там заняться.
Макс хмыкнул, и всё было решено.
Возвращение на родину вышло будничным. После тропической духоты Нигерии воздух Франции казался невесомым. Холодный и прозрачный, он пах хлебом, табаком и лёгкой искристой свежестью. Макс иногда ловил себя на дурацком желании замереть посреди улицы, впитывая вид заснеженных булыжников мостовой, людей в шерстяных пальто и абриса Эйфелевой башни в тумане над Сеной.
Город жил своей привычной жизнью, не зная, что совсем недавно на другом конце мира они решали, кому достанется последний пакет донорской крови.
Впервые Максу это казалось настолько диким.
Он снова ходил в больницу, оперировал, пил кофе.
Но теперь между ним и остальными будто появилась невидимая стена. Словно то, что он видел, делал и пережил, изменило его слишком сильно. И не только его – все «биафрцы» несли в себе иссушающее нигерийское знание.
Однажды Макс пришёл на их встречу в подвале больницы. Там было тесно, густо пахло табаком и сырой штукатуркой, а лампочка без абажура иногда мигала без причины. Они спорили до хрипоты — о деньгах, структуре, публичности и должна ли медицинская помощь зависеть от разрешения тех, кто контролирует территорию.
Их рассказ о Биафре появился в газете Le Monde.
Для Макса это был тяжелый шаг. Он слишком долго работал с Красным Крестом и верил в его принципы. Нейтралитет — не пустое слово. Он позволял врачам проходить туда, куда других не пускали, спасать жизни, которые иначе не спасти. Это было правильно, но достаточно ли?
Макс не знал.
Биафра что-то сломала в нем, заставив усомниться в собственных убеждениях.
Бернар активно жестикулировал и говорил, что врач должен быть там, где больной. Там, где он нужен, невзирая на страны и запреты. Что их дело не только спасать пострадавших, но и громко говорить, что с ними случилось.
В его голосе звучала искренняя вера, и впервые в жизни Макс не находил аргументов против.
«21 декабря 1971 года».
Бернар дописал дату и протянул ручку. Раймонд Борель и Филипп Бернье, искавшие врачей для помощи людям после катастроф, уже поставили свои подписи и отсалютовали ему с другого конца комнаты.
Макс посмотрел на людей вокруг. Врачи и журналисты, всего тринадцать человек.
Они не обещали прекратить войны. Не могли остановить катастрофы. Или спасти всех людей, попавших в беду.
Но готовы были сделать всё, чтобы границы не стали причиной, по которой помощь не придёт…
— Мы будем свидетельствовать, — сказал кто-то.
И чтобы мир знал, что творится в самых темных его уголках.
«Макс Рекамье» — рука опытного хирурга не дрогнула, и подпись вышла ровной.
В самом верху листа скромно значилось название новой организации. Макс осторожно провёл по нему пальцами, будто проверяя, хорошо ли заживает шов.
«Врачи без границ».
Пока лишь на бумаге, но четко заявляя, что у человечности нет пределов.
А значит, нет их и у надежды.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.