Рабы

«Постарайся не опоздать, у Ханны тренировка в пять.»

Иезекииль выругался себе под нос.

Он сидел неподвижно, кажется, больше часа, и мысль только-только начала тянуться к его сознанию. Он почти нащупал ее спустя месяц абсолютного отсутствия вдохновения, и все ради того, чтобы немного проявившийся образ испарился из-за сообщения глупого младшего брата, которому жизненно необходимо удостовериться, что родственник не повесился на галстуке в своей библиотеке.

— Я миллиард раз просила не шуметь! – противный до невозможности писклявый, шепелявый и, каким-то образом, басистый голосок престарелой соседки выжег остатки и без того хрупкого желания написать хоть какой-то текст на компьютерном белом листе.

«Неделя прошла еще вчера. Сегодня жду квартплату!!»

Как-то слишком внезапно и по отвратительным поводам он понадобился всем вокруг. Да, формально всего трем людям, но больше в окружении Иезекииля к тридцати годам не набралось, так что сегодня он просто нарасхват.

Время близилось к половине четвертого, и почему-то заставлять себя выходить из дома, закрывать дверь квартиры и, упаси боже, ждать лифт для молодого писателя преклонного карьерного возраста было непосильно тяжело. В конце концов, он же платит за эту квартирку неподъемные деньги, какой смысл выходить из нее и просто так отдавать кровно заработанные богатенькому с детства старикашке? Иезекииль перевернул телефон экраном вниз и, рассчитав, что у него есть еще примерно восемь часов и двадцать девять минут для ответа на сообщение хозяина, заставил себя встать с кресла и пойти умыться впервые за неделю. 

Осенний Лондон в это время года особенно ужасен. Листья мелькают перед глазами непристойно ярким багровым цветом, как губы английских проституток, от солнца хочется жмуриться, а от дождя повеситься, тысячи школьников бродят туда-сюда, словно беспризорники, и машин на дорогах становятся так много, что, кажется, еще чуть-чуть и они не поместятся на ней.

Отвратительно.

Спустя пять минут, как Иезекииль покинул свою обитель, перед глазами возникло то самое кафе. Он взглянул на подаренные отцом еще в четырнадцать часы. Кажется, он опоздал всего на десять минут, а каждый из тех несчастных, кто был с ним знаком, знали, что всего десять минут ожидания – знак неописуемого уважения.

Колокольчик над дверью известил о приходе нового гостя, от чего молоденькая официантка испуганно подскочила, оторвавшись от телефона.

— Здравствуйте, закажете сейчас или…

— Спасибо, меня ждут, — буркнул он так, что разобрать было почти невозможно. Иезекииль всегда немного боялся грубить обслуживающему персоналу, как бы ему не хотелось, ведь, не дай бог, они решат ответить ему, и после этого придется лишний раз вступать в перепалку или просто общаться.

Мужчина, спрятав взгляд, прошел через небольшой зал и сел за самый дальний столик около окна. В этом они с братом были похожи — с самого детства выбирали одни и те же места, хотя порой это приносило слишком много проблем.

Брат молчал, видимо обидевшись на опоздание. Что ж, из них двоих именно Иезекииль никуда не спешил, никогда не заговаривал первым и вовсе не хотел видеться.

— Одиннадцать минут, — не выдержал Бенджамин, показательно отвернувшись к окну и скрестив руки.

— А когда столько же времени прожила ваша первая дочь, тебе казалось, что это слишком мало.

— Никогда не говори про сестру Ханны! – Иезекииль знал, что пройдет меньше десяти секунд, прежде чем младший братец будет готов или уйти, или набить ему морду, или предложить разорвать все связи, но вероятнее всего, все это по порядку.

Бен заставил себя выдохнуть. Он это начал, надо постараться закончить. Или сделать все возможное и закончить уже навсегда.

— Как твой роман? – спросил, будто ничего не происходило, и подвинул тарелку с рыбой в кляре брату. Иезекииль со свойственным всем неприятным людям скептическим удивлением посмотрел на блюдо, с которого заботливо была убрана вся картошка, как они делили в детстве.

— Ты же знаешь, я не люблю говорить о незаконченных произведениях.

— Значит, никак?

— Я – не ты. Я не могу ежедневно писать второсортный мусор для новостных журнальчиков, — выплюнул мужчина, но все-таки заел свой гнев рыбной палкой, а заодно забрал у младшего его пиво, сморщившись от того, какую дрянь тот пьет.

И пусть в кафе было довольно шумно, над их столиком повисла неестественно мертвая тишина, будто все невысказанные обиды, что засели в горле и заложили уши, пробрались в каждую косточку, превратив их в статуи.

— Бенджи, зачем ты позвал? – Иезекииль больше не был зол или раздражен, но ему так сильно захотелось оказаться дома и никогда не выходить из своей комнаты, в которой десятки так и не прочитанных книг навивают желание хоть что-то делать, мебель поскрипывает и успокаивает этим, а пыль в лучах рассветного солнца после очередной бессонной ночи особенно красива, красивей любой женщины в мире.

— Мама волнуется за тебя, — Бен помолчал недолго, — Боится, что закончишь, как отец.

— Боится, что я сопьюсь, начну бить своих несуществующих детей и сойду с ума или что умру в тюрьме?

— Обычно это зависит от того, какой чай она заварила.

Они впервые за все время разговора посмотрели друг другу в глаза. Официантка подошла и поставила еще один бокал пива, извинившись за задержку. Иезекииль посмотрел на него со своим типичным скептическим удивлением, но благодарить брата не стал.

— Ты знаешь, что в Древнем Риме, если римлянка занималась сексом с рабом, то становилась рабыней его господина? — Иезекииль не знал этого, но ему уже не нравилось, к чему вел брат, — Если сейчас ты совокупишься с настоящей литературой, то сделаешь ее рабыней своих страданий.

— Ты понятия не имеешь какого мне, Бенджи! Я не хочу продаваться, все вокруг и так продаются. Страдать осточертело, ничего не могу написать, но, кроме писательства, у меня ничего и нет. А я никак не могу выдумать и строчки, живу мечтами, но счастливые рожи бесят. Рожи тех, кто не понимает и смеется надо мной.

— Ты тоже продаешься, — слишком резко ответил Бен, — Отдаешь свою настоящую жизнь в уплату счастливых мечт, о том, каким мог бы быть. Все вокруг сильно гордые, думаешь? Сам-то гордишься пуще остальных, каким особенным неудачником стал, торжествуешь о своем непонятом гении. Поэтому ты и не можешь писать. Даже у самого никчемного за душой что-то есть, а у тебя ничего? Как же ты «ничего» напишешь?

Теперь они были скованы чем-то другим. Чем-то, что куда тяжелее обиды. Впервые так голо произнесенная правда не давала им шевельнуться. Сегодня что-то сломалось.

— Завязывай с этим, — Бен вновь разрушил тишину, в сотый раз поднимая свою кружку, но опуская, не донося до рта, — Лучше приходи завтра к нам.

Иезекиль смиренно кивнул. Они разошлись также странно, как и собрались. И теперь, когда мужчина думал и думал о своем, бродя кругами по знакомым улицам, осенний Лондон раздражал его меньше. Домой он вернулся за полночь, забыв обо всем, что должен был сделать, лишь сел за стол, открыл свой сохраненный компьютерный лист и написал: «Вернувшись в старую инсулу поздним вечером, Каллиопа особенно боялась, что кто-то из соседей мог заметить ее».