Ритуал

Фёдор Павлович…

В тот вечер Тамбов погрузился во тьму. Казалось, словно в целом городе жизнь сотен тысяч оборвалась в мгновение ока. И лишь тяжёлое дыхание зимнего ветра проносилось меж унылых, панельных масс.

Из окон показались полные любопытства лица. Одни жгли свечи, другие — батарею на телефоне. Всё хотели увидеть, что же там на улице. А вот некоторым и так было очень даже хорошо. Фёдору Павловичу, например.

На небе показалась многомиллионная россыпь ярких звёзд. Голубые, белые, жёлто-белые, жёлтые, оранжевые, красные — таких цветов были похитители внимания пенсионера. В детстве он мечтал прикоснуться к ним, а сейчас мечтает только о том, чтобы оглохнуть и не слышать нескончаемую болтовню своей «старой сплетницы».

— Да чтоб им пусто было! — суетилась на кухне Мария Ивановна.

Огонь от конфорки тускло освещал столешницу, ломящуюся от овощей, фруктов и мяса. Всё для единственной гостьи — Прокофии Ивановны, её сестры-близнеца. Что могло быть хуже, чем одна Мария Ивановна? Две Марии Ивановны. Так думал Фёдор Павлович, разглядывая на площадке братающихся Димаса и Никитоса. Побитые, перепачканные в крови и совершенно пьяные, они смеялись и обнимались. Словно целую вечность не виделись.

— Опять ты своими папиросами всё провонял? — покривила носом Прокофия Ивановна.

Её не меньше Марии Ивановны раздражал тяжёлый аромат, напоминавший запах костра и немного тлеющего дерева. Дым пропитывал всё, в особенности одежду, бороду и пальцы Фёдора Михайловича.

— Всю еду нам провоняешь!

— Да угомонись, старая. Тебя мне ещё не хватало. Вон, — не оглядываясь, Фёдор Павлович указал большим пальцем аккурат на свою «старую сплетницу». — Мне её одной достаточно, гундёж этот слушать. Балакайте там быстрее, о чём хотели, да домой проваливай отседова.

— Ишь какой!

— Ой, всё, не слушай его, садись лучше, — Мария Ивановна нежно взяла под руку сестру и провела до стула.

Сёстры всю свою сознательную жизнь любили сплетни. Темы находили разные: кто за кого вышел, кто кому изменил, кого с работы попёрли за синьку, кто умер при очень подозрительных обстоятельствах и кто, несомненно, по их мнению, был в этом виноват. В последние их встречи сплетни касаются только Нины — соседки Фёдора Павловича и Марии Ивановны.

— …кстати, недавно видела её. С животом ходит. Опять! — Мария Ивановна как могла сделала сочувствующий вид, но губы мимолётно кривились.

— Батюшки! Это ж уже какой по счёту?

— Сбилась я. Больше десяти было — это точно! И представляешь, зараза ведь какая? Столько рожает, столько детей теряет, а ей хоть бы хны. Красавица каких не сыскать. Тьфу!

— Ведьма, думаешь? — округлилась в глазах Прокофия Ивановна.

— Не исключено. — Ответила Мария Ивановна, приняв важный вид. — Я тут в церковь ходила, к протоиерею нашему. Пару лет назад ему про неё рассказывала. Вот и узнать хотела, как да чего. Обещал проверить проклятую. Так до сих пор ни ответа, ни привета. Только и вижу, как ходит к ней аки лис.

— Как пить дать — приворожила, окаянная! И ведь служителя божьего!

— Точно, сеструха, точно. Так оно и было.

Димас с Никитосом давно уже разошлись. Площадка опустела, завывала вьюга. Фёдор Павлович спокойно затянулся, папироска приятно жгла загрубевшие пальцы. За спиной засвистел чайник.

Вдалеке захрустел снег. В свете ярких звёзд и полной луны показалась длинная фигура в рясе. Протоиерей приближался к дому, озираясь по сторонам. Как мальчишка, вот-вот готовый нашкодить. И чтоб никто не узнал.

Димас и Никитос…

— Брат, я влюбился, приколись.

Никитос выглядел иначе. Дерзкий взгляд, вычурная походка и нарочито грубый говор — всё это давно развеялось. Димас заметил изменения, и всё никак не мог с этим смириться. Особенно после признания лучшего друга.

— Да я уж вижу, что ты чё-то размягчал. Теперь ты Соплёй зваться будешь, вместо Михи. Если, конечно, не хуже, — Димас мерзко захихикал.

— Пошёл ты. Я тебе тут открылся, а ты как собака сутулая, покряхтываешь. О чём с тобой вообще говорить теперь, а?

Они замолчали, тихо раскачиваясь на качелях. Улица окрасилась в малиновый, и земля, укутанная снегом, заискрила будто огромный бриллиант. Щёки защипало, кожа налилась кровью, и непонятно стало — стыдно ли Димасу, или он просто начал замерзать.

— Как хоть кралю эту твою звать?

— Нина. Добрынина.

— Да ладно!?

— Чё? — Никитос покосился на Димаса.

* * *

Нина любила розы сорта Блэк Баккара. Их цвет пробуждал в ней глубоко потаённые чувства и желания. Димас принёс ровно сотню. Подарок оказался не из дешёвых. Приходилось работать денно и нощно, покуда теплились силы в молодом и крепком теле. На пороге, протянув дрожащими руками букет, Димас едва-едва держался, чтобы не свалиться без сил. Нина, приготовившись к приходу ухажёра, спешно отыскала место для цветов, провела Димаса к столу и накормила вкусным, сытным ужином со своим фирменным соусом.

Где закончилась трапеза, там начались и томные воркования. Разговоры перестали быть светскими, и кухню постепенно заменили спальней. Одежда и бельё не задержались на возлюбленных. Димас почувствовал себя полным сил и как никогда живым. Рядом с ней он трепетал от счастья и той нежности, что давали ему с лихвой. Их тела загорелись пламенем. Пальцы скользили по коже, и вскоре огонь любви накрыл всю квартиру страстными, громкими стонами.

А уже утром Нина как ни в чём не бывало спешно провожала Димаса на улицу, домой, работу или куда там ему нужно было. Её это не волновало.

— Даже не поцелуешь на прощание?

— Иди уже, — устало улыбнулась Нина, захлопнув перед ним дверь.

С той стороны щёлкнул замок. Остались лишь гул потолочной лампы и раздражающее жужжание мухи, крутящейся вокруг Димаса. Вот так было всегда. Прекрасный вечер, скомканное утро и пара минут пустого ожидания у двери возлюбленной. После — принятие, и ежедневная встреча с лучшим другом, от которого приходилось скрывать отношения. Как ни крути — слухи о Нине ходили странные. Это точно ударило бы по репутации крутого пацана на районе.

Тем утром Димас видел Нину в последний раз. Пока не встретил в местном торговом центре. С большим, круглым животом. Мысли об отцовстве мигом задавили. Он был совсем к такому не готов. Оставалось лишь бежать, поджав хвост, и надеяться, что слухи правдивы.

— Прикинь чё! Нину Добрынину знаешь? — Широко улыбаясь, радостный Сопля смачно и громко всхрюкнул.

— Ну?

Димас ответил без интереса. Особенно услышав про Нину. Но любопытство, вдруг загоревшееся внутри, взяло верх. Заправившись пивом, он всё-таки обратил внимание на сплетничающего Соплю.

— Ребёнок родился… дохлый! Опять! Ржака, да?

Сопля разразился смехом. Димас сжал кулаки, а губы его сомкнулись в тонкой линии. Как замком. Мускулы на лице задрожали. Кожа залилась алыми красками. Вены на висках вздулись.

— Уже седьмой вроде, ха-ха-ха!

Кулак вонзился в нос Сопли неожиданно и почти молниеносно. Тело его грохнулось на землю и больше не шевелилось. Но Сопля дышал.

— Ты чё, сука мля?! — зашипел на него Димас, возникнув над нокаутированным товарищем подобно угрюмой скале.

Вскоре из-за гаражей показался Никитос. Совсем не удивлённый распластавшемуся Сопле. Он протянул Димасу пиво и уселся на лавку.

* * *

— Она ж шалава. — По-шакальи захихикал Димас. — Давалка обычная. А ты ей ещё и присовываешь? Да чтоб Никитос и на третий сорт повёлся? Бля. Я-то думаю, что с тобой не так. Как целка себя вести стал. А тут вона чё.

В тот момент Димас в полной мере ощутил себя Соплёй, которому засадил кулаком в нос. Никитос не выдержал таких нападок и мощно пробил прямо в цель, меж глаз. Удар у него получился расчётливым, не слишком сильным, но достаточно резким. Димас смог, в какой-то мере, удержать равновесие и искренне опешил. Пауза не затянулась, и в ответ Никитос тоже получил по носу.

Между друзьями завязалась драка. Долгая, с вознёй, руганью и колкими оскорблениями. Некогда чистый, белый снег окрасился алым. Издалека с интересом наблюдали местные. Кто-то возмущался, кто-то улыбался. Некоторые решили ставку сделать. На победителя. Но такового, в конце концов, не оказалось. Выбившиеся из сил Димас и Никитос лежали рядом друг с другом, будто готовились делать снежных ангелов. Небеса приправляли землю мелким снежком, гонимым резвым ветром. Он нёсся точно табун испуганных, снежных коней, сорвавшихся в галоп.

— Ты ведь даже не дослушал, — сплюнув кровь, на выдохе начал Никитос. — Я влюбился и постоянно думаю о Нине. А она со мной обращается как с рабом. То ей принеси, другое. Встречает — улыбается, провожает — смотрит как на чужака. А недавно вообще её с животом увидел. От меня, стопудово…

Димас, переменившись в лице, внимательно выслушал друга. Раскаяние терзало сердце, моля об откровении.

— Не ты один такой. Я тоже любил. Цветы дарил, ухаживал. Как по расписанию к ней приходил. А уходя, как ты и сказал — чужак. Бомжара с улицы, от которого нос воротит, словно от дерьма. Стороной обходил, как живот круглый увидел. Мертвецов она рожает. Во всяком случае так рассказывают.

— Я потом тоже об этом узнал. Думаешь, прям реально мертвецов?

— Ну типа. Что-то с ней не так. До тебя святоша наш, из церкви, приходил к ней. Помочь пытался. Она и его охмурила, сука.

Димас приподнялся на локтях и посмотрел на друга.

— Ты девятый уже. И её опять неделю никто не видел. Такие дела.

Свет вокруг в мгновение погас. Не горели фонари на столбах. Не было и в окнах света. Тьма пожрала Тамбов, оставив непроглядно скитающихся среди возвышающихся панелек.

Поднявшись, друзья огляделись и молча зашагали. Жили они рядом друг с другом, в одном районе. Там же, где жила и Нина. Они прекрасно знали путь домой через десятки улиц, и темнота не стала помехой.

На детской площадке они сели на лавочку и разговорились. После долгого молчания разговор стал той искрой, что вновь разожгла дружескую связь. Димас и Никитос смеялись, шутили, открыли по бутылке пива и объединились против их общего врага — Нины. Вскоре уже и по-дружески обнимались, а вся та боль, что пропечаталась во взглядах, сошла на нет. Словно её не бывало.

Попрощавшись с другом, Димас заметил, что что-то в доме Нины поменялось и единственное окно, где тускло горел свет, было её. Димас, закутавшись в куртку, зашагал домой.

Навстречу ему шла, пошатываясь, длинная фигура в рясе.

Протоиерей…

Игорь Сергеевич в спешке натягивал штаны. Нина смеялась, глядя на его неловкую попытку сбежать побыстрее.

— Игорь, ну чего ты? Я ж не кусаюсь. Бежишь от меня, словно я больная какая.

— Зря мы так, ох зря… — раз за разом шёпотом повторял протоиерей.

— Ничего не зря.

Нина ловко скользнула в трусики и надела лифчик. Мокрая от удовольствия, она подскочила к Игорю Сергеевичу и щёлкнула того по уху. Он вздрогнул, уставился на Нину бешеными глазами и, ничего не говоря, выбежал прочь из квартиры.

Он и представить себе не мог, что простая помощь выльется в интрижку. Игорь Сергеевич метался по церкви из угла в угол: ложь сводила с ума; измена тяжкий грех; если правда вскроется, то нынешняя жизнь превратится в кошмар или хуже того — сущий ад. 

— Попутал лукавый, что подтолкнул к вожделению. Зачем мне эта карга старая вообще про неё рассказала? — бормотал себе под нос Игорь Сергеевич. — Помоги ей. Бедняжка мертвецов рожает… Господи, ты мне свидетель, такая блудница никогда живого ребёнка родить не сможет! Тем более от меня.

За спиной загрохотал металл. Игорь Сергеевич подскочил на месте. Позади стояла его жена, которая подслушала его разговор с самим собой. Упавшая миска покатилась к стене и с шумом завертелась на месте. Мир женщины в тот момент перевернулся с ног на голову, и сдерживать слёз она уже не могла.

Почти год прошёл с тех пор, как узналась правда. Игорь Сергеевич с женой разошлись тихо и спокойно, чтобы никто не узнал. Супруга не стала устраивать скандалов, но забыть о предательстве не смогла. Забрала всё преданное, оставив Игорю Сергеевичу только церковь, в которой тому пришлось жить.

Безумие окатило разум протоиерея, который день ото дня проводил в молитвах, слушая говорящих с икон ангелов и чудотворцев. Моменты уединения проходили с постоянной болтовнёй в голове. В тенях чудилось странное, словно наблюдали ангелы. Или бесы. Он совсем не понимал.

Вскоре пришлось глушить голоса чем-то крепким. Бутылку за бутылкой Игорь Сергеевич выпивал без отдыха и перерыва. Случались срывы, происходили перепалки. Были драки. И когда уже не осталось сил, встал он на краешек моста. Смотрел на толщу льда, что накрыла реку, и думал. Голоса всё не смолкали, как и не прекращались мысли о Нине.

И тогда его озарило, что прощаться ещё рано.

Нина…

Тринадцать лет назад…

Привычный для Нины мир превратился в сплошной, пульсирующий бас. Воздух стал плотным, как обволакивающим. Каждый шаг или вздох отдавался в висках болезненным стуком, а любой отдаленный шум доходил не звуком — легкой дрожью, пробегающей по коже, за которой следовали мурашки.

Его едкий запах костра никак не сходил с кожи, волос. Его касания пальцев ещё долго ощущались на коже, вызывая желания стереть их наждачкой, с мясом. Штаны отвратительно липли к коже, отдавая смрадом мочи. Смесь вышла тошнотворной, и Нину вырвало. На стену, пол, на себя. Ей было всё равно, ведь жизнь испорчена.

В отделении полиции лениво приняли заявление. На любые вопросы про поимку преступника лишь пожимали плечами и отвечали рядовыми фразами:

— Мы сделаем всё, что сможем.

А затем заставили вспоминать его лицо, которого она не могла видеть за маской. Не было ни черт, ни мелких деталей. Нину вырвало ещё раз, и следователи брезгливо попросили прийти на следующий день. Утром она совсем не была уверена в воспоминаниях. Он снился ей чудовищем. Хищным, злобным, жадным до её тела. Она ещё чувствовала внутри себя движение его частичек.

По пути в участок ей встретилась цыганка, которая хотела прочитать по ладони будущее Нины, но разглядев что-то в глазах девушки, та ужаснулась.

— Внутри тебя растёт урод. Он всё пожрёт. Молодость, красоту, жизнь твою и силы. Сам умрёт, но проклянёт, — затрещала цыганка, — и не оставит никого. Всё поглотит!

Эти слова глубоко засели в голове Нины. Она никак не понимала их значения, пока не забеременела. Постоянный страх сводил с ума. Пришлось отказаться от знакомых, друзей, работы. Денег хватало, чтобы прожить пару лет и уже думать, что делать дальше. Ей ничего не хотелось, лишь дождаться родов. Рожать она собиралась сама. И никто не должен был видеть этого ребёнка.

Ребёнок родился, а Нина оказалась не в себе. Он не двигался, удушенный пуповиной ещё в животе. Из влагалища торчала плацента. Простыни пропитались кровью. Сознание отказывалось принимать происходящее.

Она пришла в себя держа в руке нож для разделки мяса. Маленькое детское тельце уже было порубленным на части и заботливо уложенным в пакеты. От ужаса Нина закричала и ничего не придумала лучше, как спрятать ребёнка в морозильнике. Каждую ночь с тех пор она слышала изнутри детский крик.

Шли месяцы затворничества. Еды не осталось. Нина чувствовала адский голод и, всё ещё не желая появляться на свет, приготовила останки ребёнка. В начале она ела его со слезами на глазах. Давилась, но пихала куски в рот. Затем мясо стало казаться вкуснее и вкуснее.

Спустя пару лет она вновь забеременела. Намеренно. От парня, имя которого даже не спросила. Память о пиршестве желудка и совершенстве вкуса не покидала её. Хотелось ещё и ещё. Во второй раз она не стала просто есть плаценту. Нина перемолола её и приготовила своеобразный соус, который добавляла к мясу и нарекла фирменным. Только вот ребёнок этот и последующие оказывались живыми. Приходилось что-то делать. Без сожалений и вопреки угасающей совести.

Это блюдо ей очень нравилось. Она становилась бодрее, сильнее, лучше.

Сейчас…

Совершенно нагая Нина качала Свету на руках. Дочка радостно пищала и издавала нечленораздельные звуки. Впрочем, как и любой младенец. Свечи тускло освещали квартиру, а из ванной доносилось глухое постукивание. Нина взяла со стола нож и направилась к источнику звука.

Игорь Сергеевич, пристёгнутый наручниками к крану и с кляпом во рту, сидел в наполненной водой ванне. Нина, с лисьим прищуром, улыбнулась протоиерею и залезла в ванну, сев напротив.

— Как там говорят? Святой отец, я согрешила. Сначала я позволила воспользоваться мной незнакомцу, что силой обрюхатил меня. Затем отведала его ребёнка. Мертворождённого. И мне понравилось. С кем только я не трахалась, чтобы забеременеть вновь. А дети ведь были живы, — Нина улыбнулась Свете и легонько щёлкнула ту по носу. — Соблазн был так велик…

— Фука, опуфти мня! — глухо кричал в кляп Игорь Сергеевич.

— Ц-ц-ц. Ну что же вы, святой отец, так удивляетесь. Ведь мне помогли именно ваши слова. Как же там? Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Знаешь, Игорь, я стала слышать своего первенца. Он взывает ко мне. Ты так много рассказывал мне, что однажды я поняла. Моё чревоугодие не грех, а истинная добродетель. Для первенца. Для всех остальных моих детей. И для Светы.

Детский лепет смолк под водой. Не дожидаясь, Нина вонзила нож в протоиерея, разрезав тело от живота до сердца. Ванна побагровела. Смочив руки в кровавой воде, Нина прилизалась и, облегчённо выдохнув, сказала:

— Я иду.

Её руки раздвинули кожу и плоть Игоря Сергеевича и вошли внутрь. Затем последовало тело. Нина двигалась вовнутрь, пока не коснулась ткани, тонкой и полной артерий. Ногти вонзились в неё и разорвали.

Нину выбросило из кокона, чем-то похожего на утробу. Тело покрылось слизью, но выглядело ещё моложе, чем прежде. Кожа сталась идеальной, волосы крепкими, зрение острым, а глаза почернели. К утробе из живота Нины тянулась длинная пуповина. Она пульсировала и двигалась.

Всё вокруг напоминало вывернутый наизнанку мир, с небес которого падал пепел. Не было ничего похожего на прежний мир, кроме пустоши из мяса и костей. Нина почувствовала себя в нём как дома.

Между костяных гор выглянуло существо с лицами младенцев. Главным его лицом было то, которое Нино увидела после первых родов.

Она улыбалась своим детям, касаясь их радостных лиц.