В наушниках Киры звучал её же голос в записи с саммита четырёхлетней давности. Тогда, в
Женеве, она хладнокровно вставляла в чеканные английские фразы наше русское сомнение. Сейчас Кира перебирала в памяти прошлую, успешную себя, потому что здесь, на метеостанции, опереться ей
было не на что.
Напротив за столом сидел её дед. В детстве на этом же месте он выкладывал перед маленькой
Кирой тяжелые, пахнущие смазкой гайки и шайбы. Он называл их нежным голосом, будто сказочных зверей: поршень, коленвал, форсунка. Но тогда Кира решила, что этот странный технический язык никому в мире кроме деда не нужен, и уехала учить живые языки.
А теперь перед дедом лежали дурацкие, примитивные карточки.
— Шур-шур, — глухо произнес он, постучав по картинке с окном. — Капель. Поршень-девять.
За окном полярный фронт бесчинствовал уже третьи сутки. Станция оказалась полностью
отрезана от поселка, а вертолет не смог бы пробиться сквозь непогоду. Кира прилетела сюда лишь для того, чтобы забрать деда в город, но теперь они оказались в ловушке внутри старого дома, который стонал и гудел под ударами ветра.
— Дедушка. Это окно. Ок-но, — устало, по слогам произнесла она, в точности так, как её учили
разбирать фонемы на первом курсе.
Он раздраженно отодвинул карточку в сторону. Его широкий желтый ноготь окаймляла черная
полоска въевшегося мазута. Кира чувствовала себя невероятно измотанной. Ей просто хотелось домой.
— Поршень-девять, — упрямо, но уже тише повторил старик.
От безликой пустоты в его голосе Кира поёжилась. Голос звучал, но самого деда за этими звуками больше не было — словно снимаешь телефонную трубку, а там лишь мёртвые длинные гудки.
Три месяца назад инсульт отнял у него нормальную речь. Врач в райцентре лишь равнодушно пожал плечами, поставив диагноз «афазия», и предупредил, что старик будет сыпать бессмысленными
словами, не надо искать в этом логики, чтобы не сойти с ума. Кира поверила медикам, но дала деду время попрощаться с домом.
Ближе к вечеру свет угрожающе мигнул.
Кира налила талой опреснёной воды и приготовила одну красную и две белые таблетки. Одна из них выскользнула из блистера и закатилась под стол, но у Киры не было сил за ней лезть. Она просто
достала другую и придвинула чашку поближе к деду.
Неожиданно он резким движением ладони смахнул всё на пол.
— Скрежет-малый! — в панике закричал дед, тыча трясущимся пальцем в стену, за которой
находился спуск в подвал. — Клапан-ноль. Сейчас задохнётся. Задохнётся!
Он кричал всё громче, изо рта летели брызги слюны, а на лбу билась напряженная жилка. Кира опустилась рядом на корточки, взяла его за руку, его пальцы были жесткими, ледяными, покрытыми
черными, несмываемыми пятнами машинного масла, и заговорила максимально мягко, как успокаивают плачущего ребенка:
— Тише, это просто буря. Она скоро пройдет.
Но дед с внезапной силой впился ей в запястье, заставив Киру охнуть от боли, и заглянул прямо в
глаза:
— Задохнётся.
Дом содрогался от ветра. Проникающий сквозь щели у пола сквозняк лизал щиколотки. Снизу, из-под половиц, поднимался тяжелый запах солярки и ржавого металла. Только сейчас Кира осознала, что этот запах был здесь всегда, что он насквозь пропитал деда, его старую рубаху и даже его пожелтевшие ногти. Сорок лет этот человек в одиночку держал станцию, день и ночь слушая мерное дыхание своих
машин.
Глядя на его перекошенное лицо, Кира привычно перевела его крик на язык медицины и
успокоила себя этим объяснением.
В третьем часу ночи дом погрузился в абсолютную, пугающую темноту.
Ровный гул под полом, к которому Кира успела привыкнуть, внезапно превратился в рваный,
захлебывающийся клёкот, с каким в фильмах задыхаются люди.
Дед уже был на ногах. Опираясь о стену, он упрямо двигался к подвальному люку, зло и коротко дергая Киру за рукав. Она поняла, если дизель окончательно умрет, до утра они не дотянут.
В подвале луч фонарика выхватил из мрака металлический кожух генератора, сплетение труб и вентилей. Дизель бился словно в приступе: выхлопы то бухали, то проваливались в непривычную тишину. Дед тяжело осел на деревянный ящик. Его руки ходили ходуном и отказывались повиноваться
— он больше не мог ничего починить, ему оставалось только говорить.
— Скрежет-малый! — в отчаянии крикнул он.
И в этот момент, сквозь грохот, Кира услышала. Справа, прямо над валом, на одной
пронзительной ноте визжала цепь, соскочившая с натяжителя и трущаяся о звездочку всухую. Скрежет. Малый.
Она ошибалась — речь деда не была бредом. Сорок лет дед вслушивался в голоса механизмов, и когда остальные слова покинули его из-за болезни, осталась только самая суть. Всё это время он отчаянно звал её сюда, в машинное отделение, а она с академическим снобизмом раскладывала перед ним чашки и ложки.
— Клапан-ноль! — Кира бросилась к трубам и нащупала вентиль подачи воздуха, намертво
скрученный. — Дедушка, воздух? Ему нечем дышать?
— Капель-капель, — с облегчением выдохнул старик и погладил пустоту над бетонным полом.
Ржавый вентиль поддавался с огромным трудом, грани безжалостно резали нежную кожу ладоней.
Кира поворачивала по четверти оборота, вслушиваясь в изменения под металлическим кожухом.
Наконец дизель тяжело захрипел, сорвался, затем всхлипнул и вдруг потянул ноту выше, возвращаясь к своему ровному рабочему ритму.
— Капель! — восторженно вскрикнул дед и тут же, успокаиваясь, протянул: — Капе-е-ель…
Лампа под потолком налилась спасительным жёлтым светом, и от кожуха генератора пошла волна живого тепла. Кира подставила лицо этому жару, словно весеннему солнцу, и, обессиленная, задремала.
К утру в подвале стало по-настоящему жарко, так, что на висках выступила испарина. Они сидели прямо на полу, привалившись спинами к горячему кожуху, который успокаивающе толкался в лопатки
ритмичной дрожью.
Дед чуть склонил голову к плечу и внимательно посмотрел на внучку. Тяжело, словно
преодолевая невидимую толщу воды, поднял руку и опустил её на плечо Киры, с которого сползла кофта. Запах мазута, соли; шершавая, но невероятно тёплая ладонь — от этого прикосновения по её телу пробежали мурашки.
— Кира, — чётко произнес дед.
Звуки имени прорвались живым абонентом сквозь длинные гудки. Горло мгновенно стянуло. Кира
прижалась щекой к плечу деда, к грубой ткани рубашки, пахнущей соляркой. Прямо под лопаткой часто-часто билось его сердце, обгоняя ритм спасенного дизеля.
Кира понимала: слова могут раствориться в болезни в любой момент. Но прямо сейчас, в эту
самую минуту, дед назвал её по имени. Она услышала его и поняла в первый раз в жизни без всякого перевода.