Светка открыла дверь ключом, сняла куртку. Посмотрелась на себя, поправила волосы, позвала:
— Мама!
Никто не ответил. Пошла коридором до проходной комнаты под названием «зала». Телевизор был укрыт кружевной салфеткой. Светкин диван собран.
— Мамуль! Я пришла!
В дальней, в «спальне» — узелок седых волос на подушке. Маленькое тело под пледом.
— Мам!
Повернулась:
— Ланочка? Прости, я задремала, — села, спустила с ноги, нащупывая тапки. — Ты давно пришла?
— Только что. Зову тебя, зову …
— Случилось что-то?
— Нормально всё. Ты таблетки пила?
— Да. Но всё равно слабость какая-то. Может, кофе попьём?
— Пойдем, я сварю. Только обопрись на меня. Не строй из себя героиню.
— Не буду! — мама улыбнулась. Встала, приникла к дочери. Её макушка едва была той по плечо.
В джезве поднялась пена. Запахло остро, пустыней, раскалённым камнем, высоким небом. В ещё бабушкины, кружевные, с наперсток, чашки плеснуло чёрным. Первый же глоток сделал Светку смелее.
— Выступления не будет, — сказала она.
Звякнула ложка.
— Как — не будет? Отменили?
— Не отменили, но … — очень хотелось говорить холодно, не расплакаться. — Да и не моё это — все эти танцы.
— Как — не твое?
— В балет не взяли: я — «крупный ребенок», «кто меня поднимет?» Из Дворца пионеров выперли: «у меня нет чувства ритма, я всё порчу!» В школе … — не удержалась, шмыгнула носом, ещё и ещё раз.
— Дураки они! Ты от рождения танцуешь. В кроватке переворачиваться не умела, а стоит музыке заиграть … В садике. К нам гости приходили — ты концерты давала! Все хвалили, аплодировали!
— Из вежливости, мамуль, — дочка смотрела прямо в глаза. У них обеих вся история текла внутри. Одна видела, как поднимались губы и холодело лицо у старшей, вторая видела боль и беззащитность младшей.
— Да и эта школа фламенко кому нужна? Ты же сама говорила, что несерьёзно. Сняли кладовку в подвале девятиэтажки. А выступление в ресторане “Мадонна миа” на открытии. Больше испанцев, чем школа фламенко в нашем Н-ске не нашли!
Слёзы всё-таки закапали , не спросив разрешения:
— Наш этот руководитель сказал, что мне можно не приходить. Мол, туфель специальных нет. В ботинках не тот звук. Но я же знаю, что он врёт! Ни у кого специальных туфель нет!
— Так вот! Я и хотела тебе сказать! Одна моя клиентка дала мне номер знакомой женщины. Та продаёт те самые туфли для фламенко! Недорого! Недалеко!
— Мама! Не всё решают деньги. Я помню, как ты обещала в балетной комиссии шить на всю школу бесплатно. Твои золотые руки знает весь город. И я помню, как та женщина сказала: «Нет. я — не сволочь. Её отчислят в первом триместре». Я всё помню.
— Хорошо, – прозрачная ладонь легла на запястье Светки через стол. Контрастом воспоминание — сжатые губы в алой помаде, тогда за ними можно было спрятаться. А сейчас — бескровные, но такие же упрямые, не отказать. — Давай попробуем в последний раз!
Согласилась. Поехала на трамвае. Действительно — было недалеко.
— Договорились на пять часов. Ты заходи сама, не звони. То ли лежачая толи старая – мама дала бумажку с адресом.
Сирень прильнула к фасаду особняка, с другой стороны поплыл девичий виноград, скрыть облупившуюся краску, украсить. Прихожая оказалась не маленькой, как дома, а гулкой, квадратной. Зеркало в пол, по оправе золочёные херувимы.
— Здравствуйте! Я про туфли пришла! — закричала Светка, убирая белёсые пряди волос. Оглядывалась, ища тряпку, снять ботинки.
— Проходите! Не стесняйтесь! Туфли в шкафу, внизу по правую руку. Открывайте! — голос был резок, не настроен.
Гардероб в четыре двери обиделся, но пустил в свои недра. Большая, сгорающая от своего рыхлого тела, руками красными на зло полезла внутрь. Старалась не дышать. Но на плечи упала шаль длинная, чёрная, с кистями. Пришлось в неё завернуться, подойти к зеркалу, застыть.
— Вам идёт, — дама в инвалидном кресле возникла беззвучно.
— Простите! Простите! — Светка залепетала, выпутываясь из шали. Та прилипла. Растеклась по плечам.
— Туфли померяйте!
Повинуясь, залезла вновь, сгорая от стыда, воруя не пойми что, про себя проговорила: пачули, бергамот, анис. Странные, не её слова … Чёрным обернуло ножку — и погнали к зеркалу. Туфли с перемычкой даже на белых носках сквозь кисти шали вытянули силуэт Светки вверх.
— Кофе? Не отказываетесь! Прошу! Не предлагаю хороший. Мне девочка в машинке варит, потом в термос. Посмотрите там, на кухне! — хозяйка дома лязгнула кольцами по ободу коляски. — Не из турки, но вполне …
— А есть турка?
Заварила. Стало проще рассмотреть хозяйку — как мама, хрупкая, лицо точёное.
— Вы давно танцуете Фламенко? — спросила она.
— Полгода уже как. — Чашка встала на блюдце , в свое русло. — Сколько стоят туфли?
— Подождите вы! Зачем вам фламенко?
Прорвало. Светка говорила про балетную школу, про Дворец пионеров. Про маму — болеет.
— Стоп! — сказала женщина в инвалидном кресле. — Танцуете вы зачем?
— Как — зачем? Я же с рождения, так мама говорила. А потом — для неё и себя.
— Нет. Так не пойдёт! Поставьте чашку. В коридор, к зеркалу!
Светка встала послушно.
— Танец — это разговор. Это то, о чём болит! Понимаете? Вам не с кем поговорить — танцуете! Говорите с собой! Расскажите, где было больно, а вы пережили. Топните! Топните ножкой! Приподнимите подол юбки чуть-чуть и снова топните! Вы говорите, кричите, стонете …
— Нет! Я толстая! Меня не поднять, и юбки нет! – заговорила, дернулась, чтоб убежать. Но остановило: не заплачено.
— Да где же толстая? Вы зрелая, настоящая! Испанок видали? Фламенко – не балет. В нем ярость, страсть, хрип, смерть, огонь. Юбки нет?
Гардероб раззявил свои двери. Полетели на пол алый закат, оранжевый октябрь и чёрная ночь одиночества.
— Мама — швея? Сошьёт! Бери! Шаль! И помни, фламенко — это …
Светка бежала без трамваев. Вывалила на пол принесённое. Мама вскочила измерять, пришлось наклоняться. Собирали вдвоём на живую нитку. В день выступления попрощались, будто чужие.
Повезло, в курилке никого не было. Светка подкрасила глаза, оглядела себя, запаянную в атлас и оранжевый шёлк. Перекрестилась, пошла к сцене. Тот, кто предлагал не приходить, молча сглотнул, не узнал. Она встала позади всех. Заиграла музыка, щёлкнуло вяло по полу.
Светка развела руки. Шаль скользнула змеями, кистями до туфель. Оборотом вышла к краю. Вгляделась. Ресторан был модный. Не прямоугольные столы, как на выпускном, а маленькие, круглые. Свет выстроен, видны лампы на столах.
— Пачули, бергамот …
— Сволочи! — подол взметнулся.
Лиц за столами не видно. Придумала мамино:
— Не верили!
И запястья становились острыми как рыбьи кости.
— Толстая? — чёрным очерком бедро вперед, ладони вверх — хлопо́к.
Разговор случился криком вовсе не Светкиным. Придвигая к себе сжатый кулак, будто седые кудельки на подушке, выдыхала:
— Она — талант! — громко, сквозь сжатые, похожие губы!
Музыка била морским прибоем по коленям.
— Спасибо! — танцевала Светка. — Я люблю тебя! — каблуки щёлкали. — Ты в меня веришь! Я буду!
Прибоем унесло музыку, аплодисменты. Бежала домой, представляла, как всё расскажет, сварит кофе.
— Мама! — пошла сквозь проходную комнату-залу. — Мамуль! Я пришла. Ты спишь?
Шаль сползла, стала ненужной. Каблуки примолкли.
— Мама! Мамуль!
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.