Я тебя помню.
Ты вошла, и я пропал. Я безвольно подвинулся в надежде, что ты сядешь рядом. Но ты окинула аудиторию равнодушным взглядом и уверенно направилась к доске, чтобы написать на ней свое имя. Я его знал — читал о твоих изысканиях.
Ты стояла за кафедрой и рассказывала о вирусах, суперкапсидах, интерференции и вирионах. Забавно. Я забыл друзей, забыл, как зовут нашу дочь, забыл, как выглядел сам, но те сложные слова память хранит до сих пор.
Вскоре я набрался смелости и подошел. Какой фильм мы смотрели? Не знаю. Едва мы вышли из кинотеатра, к нашим ногам рухнула ворона, раскроив себе череп. Я никогда не верил в приметы, но ты была так неописуемо хороша, так недосягаемо великолепна, что я подумал — это дурной знак. Ты засмеялась и развеяла опасения: мы — ученые, мы губим животных ради общего блага, и мертвая птица сулит только удачу. Тревога ушла, я улыбнулся, а ты прошептала, что мои глаза сияют, и впервые протянула руку.
Я любил твои истории. Ты не знакомила меня с коллегами, но я знал их, словно старых приятелей. Ты не вдавалась в конкретику, но я чувствовал — ты создаешь нечто важное. Твои сила, уверенность и целеустремленность подкупали, обезоруживали, а обещания пылали, точно звезды. А звезды вольны делать что заблагорассудится.
Меня убеждали, что я совершаю ошибку, что пересекаю запретную черту. Тебе, наверное, говорили так же, хоть ты никогда и не признавалась. Роман студента с преподавателем — табу независимо от гендерных ролей. И ты выбрала меня, меня, ответила «да», хотя всегда считала педагогику своим призванием, даже превыше науки. И я радовался, когда твои труды возымели успех — ты должна забыть, чем пожертвовала ради незрелого второкурсника, поэтому с рождением дочери сам отказался от карьеры, променяв ее на быт.
А птицы продолжали падать.
Твоих успехов хватало на нас двоих: званые ужины, статьи в журналах, интервью на федеральных каналах. Я жал руки важным людям и сам чувствовал себя значимым. Благодаря тебе. Я никогда не говорил «спасибо», но ты и так ощущала мою признательность. Просто не нуждалась в ней — хоть кто-то из нас был самодостаточным.
Следом пришли деньги, крутая машина пепельного цвета, а затем мы переехали сюда, на верхний этаж самого высокого небоскреба. Элитное жилье в элитном районе. Поближе к богу, как ты сказала, хотя никогда в него не верила. Но я хотел верить, ради дочери — так безопаснее.
Боже, как же ее звали?
Когда ей исполнилось три, погибающие птицы стали оживать. И никакой паники. Мир стонал и трещал по швам, разрываемый голодом, пандемией и войнами — мы слишком устали, чтобы тревожиться из-за чего-то еще. Пара заметок и столько же безумных фанатиков, возвещающих о скором конце света — вот и все, чем тогда запомнилось чудо.
Мне хочется верить, что они неправы, что никакого Армагеддона не случилось. Хотелось.
Моя ладонь легла на простынь, пройдя сквозь пустоту. Я стряхнул сон, поднялся и выскользнул в темный коридор. Тусклая полоса света сочилась через неплотно прикрытую дверь ванной.
Я слышал твои всхлипы.
Я подкрался на цыпочках, тихо, чтобы не напугать, но так и не вошел — побоялся сам. Я знал тебя слишком долго, слишком хорошо. Знал, когда ты расстроена, хотя внешне казалась довольной. Знал, когда лучше остаться в стороне, хотя ты ни разу меня не прогоняла. Знал, когда смеешься неискренне.
И знал, когда плачешь виновато.
Люди тоже стали падать. На улицах, в магазинах, в кабинетах, за семейными обедами. Через два года прозреть пришлось даже слепцам, переставшим, наконец, уповать на совпадения. Они тоже умирали — и тоже возвращались. Безмозглые. Разлагающиеся. Страждущие.
Охота началась. Живые отстреливали мертвых, а мертвые пожирали живых. Даже математически шансов на победу у нас не было. Точнее, у них — мы остались в стороне, надеясь на лучшее. Но ты же чертова звезда, ты сидишь прямо под богом! Ты должна спалить их всех и одержать верх!
В оставленной на подушке записке синели обещания все исправить и вернуться. Ты успела улететь на симпозиум раньше, чем из динамиков прозвучало слово «карантин», а военные кордоны окольцевали город. Вот тогда-то и пришел хаос. Но мы с дочерью скрывались слишком близко к Богу, чтобы хаос добрался и до нас. Наверху нет ничего, за что стоит сражаться.
Я держал ее на руках и смотрел сквозь огромное панорамное окно на улицы, сперва — кишащие биомассой сородичей, потом — опустевшие. Я видел блестящий шпиль университета, где мы с тобой познакомились. Я видел растекшийся скелет кинотеатра, где ты протянула мне руку. Я видел заброшенный ресторан, в котором мы отгуляли свадьбу.
А потом все стер ядерный гриб.
Волна двигалась слишком медленно, чтобы я умер без страха. Без сожалений. Она ползла неторопливо, как голотурия по морскому дну в поисках еды, тщательно, трудолюбиво ощупывая и разбирая дома по кирпичикам, выдирая фонарные столбы из бетона и поглощая толпы возвращенных.
В последний миг я пригнулся, закрыл дочь своим телом. Стекла разлетелись на миллионы осколков, но я даже не успел услышать звон — нас отбросило в стену, резко, будто ударили гигантским молотом, но безболезненно, словно накаченных анестезией.
Когда я очнулся, на полу никого не оказалось. Мы воскресли и ушли? Или распались на молекулы?
Я хотел закричать, но у меня не было рта. Я хотел отвернуться, чтобы не смотреть на апокалиптичные руины, но для этого нужно иметь голову.
Теперь мы — тени на стене.
Мне остается только смотреть.
Я видел черный снег, видел, как кислород улетучивается в космос через дыру в озоновом слое, навсегда забирая синеву дневного неба. Я видел, как вздымается пузырями сменившая асфальт почва, исторгая бесполезные останки прежних деяний человечества. Я видел, как обломки зданий рассыпаются в прах, песочными часами отсчитывая десятилетия.
Небоскреб тоже рушился, истлевал, проседая все ближе к мертвой земле и отдаляя меня от Бога. Но стена продолжает стоять с упорством разумного существа, даже сейчас, на самом дне, овеваемая бледными песками. Наверное, ее держит моя воля. И нашей дочери. Я знаю — она рядом. Я чувствую ее безумие, ее отчаяние. Или просто желаю чувствовать, чтобы не быть одиноким. Я хотел бы коснуться ее, успокоить. Мне уже не страшно, страх ушел, когда кончилась ядерная зима. Я давно забыл, каково ощущать тепло чьего-то тела. Все, что я осязал — дрожь планеты, далекую, редкую, и надеялся, что это не бомбы.
Ты сдержала обещание. Ты вернулась. Привел ли тебя инстинкт, остатки души или даже невероятная случайность — но ты стоишь и бездумно пялишься туда, где раньше сияли мои глаза. Я должен радоваться, но не могу. Если ты здесь, если твое полустертое лицо с выбеленной радиацией челюстью взирает на вмурованные в стену контуры, если твои гниющие ноги сумели привести лоснящееся чешуйками кожи тело обратно — значит, океаны испарились, их больше нет. Фанатики оказались правы.
Меня убеждали, что я совершаю ошибку, что пересекаю запретную черту. Ничего бы не произошло, внемли я тем словам.
Я тебя помню.
А ты меня — нет.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.