Труба

Труба водной горки замысловато петляла. Я изучал её питоньи изгибы, пока поднимались к старту. Вичка, дочка, нетерпеливо задирала голову. Я придерживал её за плечо, чтобы не врезалась в идущего впереди подростка в цветастых плавках. Лестница состояла из миллиона пролётов. Очередь по-черепашьи лезла вверх.

Я навалился на перила.

Вертикальная спираль заканчивалась открытой раковиной с дырой, которая выхаркивала детей в круглый бассейн. Я пытался угадать в крошечных выныривающих фигурках радость и веселье. Не получалось.

Что, и меня проняло? Да ладно…

Катя, жена, обходила аквапарковые горки стороной. Съехала сто лет назад, во время евротура, когда Вичка была ещё в планах, словила панику и зареклась. И как потом не уговаривал, чтобы преодолела иррациональный страх – ни в какую. 

 «Знаешь, сколько всяких случаев было?» – «Сколько?» – «Много! Одного мальчика затянуло в отсек с мотором и порубило на куски или что-то такое. Ужасный аттракцион». – «Фигня какая-то, на городскую легенду похоже…» – «Хотите идти – идите. Меня не впутывайте!»

Открытие в городе аквапарка («ква-ква парка», говорила Вичка) стало большим событием. Сначала ходили слухи, что на пустыре за рынком будет футбольный манеж, потом – торговый центр, наконец, в Сети всплыл проект аквапарка. Стройку то замораживали, то размораживали, будто кусок никому не нужного мяса, мурыжили лет пять. 

Чтобы попасть на открытие, билеты бронировал за месяц. Уговорить Катю хотя бы на бассейн и сауну не удалось.

«Ужасный аттракцион».

Я сказал себе, что моя кожа покрылась мурашками только из-за кондиционированной прохлады под куполом здания и холодной резины покрытия. Да и здоровое волнение вполне объяснимо – высотища приличная. 

Вичка приплясывала, предвкушая. Надела очки для плавания, покрутила головой, снова подняла на лоб. В воздухе витал запашок хлорированной воды. Красный сигнал сменился зелёным, и тощий мужик с абстрактной татуировкой на всю сутулую спину сиганул в жерло трубы. На дисплее пошёл отсчёт секунд. Времени спуска. 

Перед нами остался подросток в цветастых плавках. Он оглянулся на меня. В глазах была неуверенность и нечто, не больно-то ассоциирующееся с отдыхом в аквапарке. Я усмехнулся про себя, впрочем, тоже неуверенно.

Цифры замерли: 49.11. Давай, парень, через минуту всё закончится. 

Вспыхнул зелёный светодиодный кружок. 

Подросток взялся за поручень, я увидел, как напряглись его пальцы, вцепившиеся в хромированный металл, а потом его всосало в трубу. Вышло почти скримерно. Ха, просто он слишком резво оттолкнулся, только и всего, а его мелькнувшее в воздухе перекошенное лицо – проделки моего воображения. В последнее время, «кризисно-возрастное», со слов Кати, мне во многом видится негативное и тревожное, вот и сейчас…

Дочь следила за дисплеем через пластик очков, вся в предвкушении.

– Хочешь первой? – спросил я. – Или за мной?

– Первая! Буду ждать, когда ты вылетишь!

– Вылечу как торпеда.

Я тоже посмотрел на секундомер. Подросток спускался слишком долго. Полторы минуты. Две. Он что, цепляется за стенки? Растопырился в трубе, как паук? 135.23. Стоп.

Загорелся зелёный – можно.

Вичка разжала пальцы и скользнула по мокрому склону. Миг – и голова в оранжевой шапочке скрылась за изгибом горки. Какое-то время я всматривался в бегущую воду. Потом встал, поправил на груди смартфон в водонепроницаемом чехле, взялся за поручень. Такой холодный. 

Можно. 

Я оттолкнулся от поручня и нырнул в трубу. Поток воды и гравитация подхватили, поволокли вниз.

Тоннель призрачно светился ядовито-зелёным, темнели продольные швы, стыки. Мои ноги, а за ними и всё тело, раскачивались маятником. Свечение померкло, извивы трассы теперь угадывались лишь по тёмным, похожим на мох, пятнам света, который едва пробивался через толстые стекловолокнистые стенки. 

Я вспомнил, что хотел запечатлеть спуск и завозился с телефоном. Мешал пластик чехла и брызги воды, но я сумел включить запись. Направил объектив на свои серые в темноте ступни. Решил прокомментировать:

– Аквапарк «Баль»… лучший аквапарк в городе, потому что единственный… Кать, ты многое теряешь… – На самом деле я так не считал. – Вичка уже съехала… Преследую беглянку… Кто выключил свет? Полный мрак… Не знаю, где я…

Плеск воды и ритмичные повороты убаюкивали. Вглядываясь сквозь экран смартфона в пятнистую темноту, я чувствовал себя почти невесомым. Потерянным. Разум вяло тянулся к несуществующему ответу на забытый вопрос. Что-то про всё объясняющее прилагательное…

Скучный. 

Скучный художник. Скучный человек. Скучная жизнь. Скучный спуск. 

Мысль тоже была скучной, деревянной, и нарывала скучно, тикающе, как старая заноза. 

Тоннель неожиданно сузился, желая раздавить. Волосы на руках вздыбились от холода. Лицо болезненно онемело, горло раздулось, а сердце заискрило, как плазменная лампа, – в закрытой водной горке меня накрыл неведомый ранее приступ жути.

Пропал… Эта странная невесомость разорвёт меня на куски…

Яркий свет отрезвил, вырвал из чёрной задумчивости, так похожей на кошмарный сон. Вокруг замелькали звёзды, белые звёзды на трубчатом зелёном небе.
Что это было? Паническая атака? Нехватало ещё фобию заработать… Нет, это не серьёзно, дыши, дыши… 

Может, я ненадолго задремал, а потом проснулся, и это пробуждение испугало меня? 

Тоннель снова расширился, да он и не сужался, накрутил сам себя, идиот. Надо завязывать с вечерним ритуалом – листанием альбома репродукций Бексинского.

В моей руке по-прежнему был смартфон, чехол усеивали капли воды, и сквозь эту фасеточную линзу я увидел бегущий таймер видеосъёмки. 

Какого хрена труба не заканчивается?!

Повороты стали резче и злее. Я стремительно летел вниз, прикладывая усилия, чтобы не опрокинуться на живот. Меня кидало из стороны в сторону, выворачивало ноги. Смартфон обстукивал стенки трассы. 

Бешеный слалом занял несколько минут или часов. Горка распрямилась, стала пологой, но я ей больше не доверял. Я наглотался воды, ободрался о стыки здесь и там – сильнее всего болела кость на правом голеностопе.

Фонарики звёзд потухли, и пришла кромешная тьма. 

Господи, да что это за аттракцион такой?

«Ужасный…»

Скорее, безумный.

А если труба бесконечна? Такая длинная, что я успею постареть и сойти с ума. Как тот мальчик из рассказа Кинга, мальчик с глазами старика – с этим артом я выиграл свой первый сетевой конкурс. Миллион лет назад, в мире, где водные горки считались развлечением. 

Холодный воздух облизывал кожу огромным шершавым языком. Однако поток воды оставался тёплым; вода казалась густой и пахла медью.

Меня ошпарило страхом: как там Вичка? Ждёт, высматривая, когда труба отпустит папу? А если… если она продолжает скользить, и уже перестала улыбаться, растерянная, испуганная, совершенно одна в этом бесконечном падении… Что, если она кричит?

– Вик! – крикнул я, толком не знаю, зачем. Чтобы услышать собственный голос. 

Пытался вспомнить, видел ли, поднимаясь по лестнице, как из трубы вылетают взрослые. Кажется, в раковину плюхались только дети. И что с того?!

Я схватил телефон, чтобы включить фонарь. Одновременно с этим в темноте замелькали блёклые росчерки света. Я открыл избранные контакты, зная, что не стану звонить Кате. Не ей, не сейчас. Что скажу? Чем она поможет? Только перепугаю до смерти. Я бы и не смог… Сети, разумеется, не было. Почему разумеется?

Потому что так обычно и бывает.

Где? Сука, где?!

Где-то. В искажениях. В плохих местах.

Что, если труба – это нора, пронизывающая слоистую безмерность измерений, параллельных миров? 

От скользящего удара по макушке я вскрикнул. 

Что-то упиралось в моё правое плечо. Тёмное пятно в периферийном зрении. Какого хрена? Вжав голову в плечи, я глянул на пятно. Не понял, на что смотрю, и посветил фонариком.

Тут же отвернулся и задёргал плечом. Сбросил пятно – да не пятно это! – и вместе с ним всё остальное, скользнувшее вниз, протиснувшееся.

Это был полусгнивший труп с раздутым лицом, покрытым бурыми ожогами, источенным личинками. Между вывернутыми губами чернела впадина беззубого рта. Веки набухли, глаза были белыми, как варёные яйца. Тело принадлежало мужчине. Почерневшая плоть отслаивалась от скелета студенистыми кусками. 

Меня начало рвать. Я вытошнил утреннюю яичницу с помидорами и сыром, часть на себя, часть на мертвеца. Господи, как он смердел! 

Я пытался отстраниться, вскарабкаться на локте по изогнутой стенке трубы, но петляющий спуск вминал меня в чёрное, изуродованное тело, а грязный пенный поток, несущий нас в преисподнюю, хохотал над этой отвратительной близостью. Ужас застрял в моём горле рыбной костью.

Туннель переливался светом, словно полярное сияние свернули в цилиндр.
Лицо трупа выглядело удивлённым. Гротескное, мрачное изумление существа, неспособного выбраться из тесного мирка сюрреалистической картины.

Барахтаясь, я касался разлагающейся плоти. Огромный, как у пиявки, серо-зелёный живот упирался в моё бедро. Я был уверен, что мертвец незаметно цепляется за меня, не желая обгонять. Меня трясло. Рвотные позывы скрутили мышцы в болезненный узел. 

– Да отвали ты…

Глаза щипало от слёз. Я сунул руки в человеческую гниль и принялся проталкивать вниз. Между пальцев сочилась вязкая, смолянистая жидкость. Моя рука сорвала шмат липкой плоти и чиркнула по рёбрам. Мертвец вздрогнул, точно от возбуждения, и просел. Я обрушился на него с кулаками. Уйди, уйди, прочь! 

Толкнул ногой: ну же…

Долго тормозил растопыренными руками и ногами, пока труп не скрылся из виду, и я остался один. 

Захихикал. 

Мы все одиноки, изначально, всегда, сколько людей не проходило бы через нашу жизнь, несмотря на детей и жён… Может, эта труба – и есть одиночество? Сраная метафора кризиса среднего возраста, когда прошлое раздражает своей беззаботностью, а будущее неопределённостью. Метафора. Иллюстрация…

 Я засмеялся. Иллюстрация падения, распада. Вичка так стремительно повзрослела и вот-вот отринет авторитет отца. Уже не папина дочка. Катя отстранилась, перестала интересоваться моим творчеством, тем, что когда-то зажгло интерес в её глазах. Заказы таяли, победно маршировали нейросети. Друзья не звонили месяцами…

Может, гниющий труп – это образ потерянной дружбы? Или образ меня самого? 

Я смеялся в голос и не мог остановиться.

Вода – нет, уже давно не вода – почти не выполняла роль смазки. Тело горело от трения. Каждый новый стык ощущался болезненнее, словно секции трубы сместились относительно друг друга. Снова безбожно затрясло. Я чувствовал себя мешком с костями. 

Я всхлипывал, когда сечение трубы неожиданно приблизилось и распахнулось, точно голодный рот, и я оказался в водовороте под чем-то высоким, пепельным, непривычным – небом или потолком. 

Меня спирально кружило по раковине к центру воронки. Я не сопротивлялся. Зажмурился и ухнул в отверстие.

Сверху хлестали струи нечистот. Я поднялся на ватных ногах, качнувшись, вышел из водопада, поднял руку с отбитым в кровь локтем и отёр лицо.

Аквапарк изменился. 

То, что я видел, напоминало срез многоуровневого здания. Этажи соединялись между собой металлическими лестницами и стеклянными лифтовыми шахтами. Неподвижных пассажиров подсвечивали лучи красного света. Некоторые прожекторы били в серый клубящийся мрак, выхватывая маски демонов на ячеистых стенах. На балконах стояли гигантские столы и стулья с шипастыми спинками, словно предназначенные для пыток. Над каждым столом висел на проволоке голый человеческий череп, покрытый ржавой военной каской; глазницы светились фиолетовым. Изогнутый постамент был заполнен изувеченными скульптурами и искажёнными формами, которые скрывали нечто мерзкое. Разложение, несправедливость, холод. Хлорный душок смешивался с мясных запахом и вонью подвала.

По краю бассейна в мою сторону двигалось нечто среднее между гигантским крабом и вывернутым наизнанку человеком. 

– Пап, ты чего? – раздалось за моей спиной.

Обрывки формы спасателя висели на теле «краба». Лязгнула натянувшаяся цепь, и «краб» остановился рывком, защёлкал уродливыми конечностями. Угловатые тени корчились на бесконечно высоких колоннах, на волнистых стенах, на керамической плитке, зацвившей плесенью, в следах красной слизи. 

– Пап! – повторил сзади плачущий голос. 

Я стиснул зубы и глубоко вдохнул, набираясь храбрости, чтобы повернуться к чему-то, что притворялось моей дочкой.