Усекни

Милана снова завела любимую шарманку с неувядающим шлягером про «выбраться ну хоть куда-нибудь». Ей постоянно требовались новые локации для фоток в соцсетях. Горы забраковала тут же, но я настоял:

— Таких ракурсов больше нигде не найдёшь. Серьёзно тебе говорю. На Крестовской одно место козырнее другого: виды просто шикарные. Особенно северный выступ на закате. Палатку поставим, мерло, хот-доги… Романтик…

Милана каторжно вздохнула, закатила глаза, но всё же согласилась. С ней всегда так: сначала охи да ахи, а потом любопытство и порок.

Пропутешествовали мы с комфортом. Кондиционер играючи выжимал из июньского воздуха последние капли драгоценной прохлады, полный привод жевал разнокалиберный гравий просёлочных дорог, а из фирменной акустики сочились медовые ноты современной попсы. 

Я то и дело косился на переднее сиденье. Милана скромно пританцовывала в такт песне про «большой каблук», покачивала напедекюренной зелёным перламутром ступнёй и водила пальцем по краю окна, силясь придумать новый узор.

Я попытался вспомнить: за что, чёрт возьми, полюбил эту оторву. Фигура? Ну да, фигура то, что надо: не придерёшься. Озорные глаза с примесью просроченной шизы? Хм… А может всё-таки меня приворожила та самая «изюминка»? Милана запрещала говорить о ней вслух, но при этом сама же выставляла напоказ. Ох уж эти женщины.

Добравшись до нужного места, я оперативно разбил палатку и принялся готовить ужин, пока моя «звёздочка» тратит себя на камеру и новомодные фильтры. Походная горелка несколько раз чихнула, выплюнула сизый дымок и загорелась желтоватым огнём.

— Заюш, близко к краю не подходи. Хорошо?

Милана в ответ лишь засмеялась и, тряхнув апельсиновыми кудрями, оформила ещё с дюжину «себяшек». Я перевернул сосиски на сковороде: из розово-ровных они превратились в ржаво-коричневые эс-образные. 

Когда над головой Миланы нависло заходящее солнце с гранатовым отливом, во мне проснулся художник, и рука сама потянулась за кадром. 

— Давай издалека сфоткаю. Снимок чумачечий будет.

Услышав странный атрибут весны из популярного некогда хита, Милана брезгливо поморщилась, но всё же отдала смартфон. Она неторопливо поправила волосы, выгнула спину и приняла жутко соблазнительную позу, набравшую более полторы тысячи лайков на предпоследнем посте.

Я тапнул по экрану, рамка автофокуса обозначила границы красоты. Лучи заходящего солнца подарили моей благоверной ореол с протуберанцами из нежно-пурпурного цвета. Я залюбовался и сделал знак Милане: потерпи, родная, ещё один кадр и ты станешь суперзвездой. 

И в этот момент что-то произошло, даже испугаться не успел. Рубиновое небо жадно всосало горизонт, Милана растворилась в наползающем мареве, а выступ, на котором она позировала для меня, начал удлиняться, плавно устремившись на восток. 

— Какого…

Меня замутило. Три давящих спазма на диафрагму и я выплеснул содержимое желудка на каменистую почву. Ощутил во рту вкус желчи и дешёвого кофе с заправки. Отплевался, протёр глаза и… И обнаружил себя в середине длиннющей очереди. Нескончаемый поток людей тянулся к… Вратам? Да. Огромные, уходящие в ставшее бесцветным небо, они были единственной вертикалью в этом плоском, неправильном мире. Впереди и сзади — люди. Кто-то гордо шествовал в одиночку, другие держались парами, будто на школьной экскурсии.

— Мила… — начал было я, и тут же почувствовал уютное тепло на левом запястье.

— …на.

Она была рядом. И как сразу не заметил? Паника улеглась. Не полностью, но хотя бы перестала сдавливать кадык. Вдвоём не так страшно… Правда, ведь?

— Милана, что случилось? Где мы?

Но супруга не отвечала: недовольно фыркнула, отвернулась. Я вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, что происходит впереди. У ворот стояли люди. Я насчитал с десяток фигур, хотя их могло быть намного больше. Мужчины с голыми торсами, кожа покрыта гниющей корой узорчатых шрамов. На головах высокие колпаки из серого войлока с двумя узкими прорезями для глаз, а в руках… В руках тяжеленные топоры, чем-то напоминающие древнегреческие обоюдоострые лабрисы. 

— Усекни…, — сдавленным шёпотом произнесла беременная блондинка, что стояла перед нами.

— Ущипни? — не понял я. Тягучее, чужое слово царапало язык: решил переиначить.

— Усекни… — плаксиво отозвалась та, даже не обернувшись. — Надо отдать лишнюю часть себя. Ту, что мешает жить… Иначе не пройти. 

Милана испустила негромкий смешок и улыбнулась навстречу собственным мыслям. Её рука вслепую нащупала копчик и бережно похлопала бугорок чуть ниже плетённого ремня.

— Я им свой хвост отдам… — радостно воскликнула она почему-то не своим голосом.

Хвост… Хвост. Я узнал про «изюминку» не сразу. Первая брачная ночь так и не состоялась: перепил. Хотел унять дрожь в коленях, а в итоге обесточил орган любви. Конечно же, я не про сердце. 

Милана «подложила» сюрприз некоторое время спустя. Обиднее всего было то, что я узнал про него последним. Ещё больше бесили шуточки соседей, про то, что «Миланке опять засадили под хвост». Да, у меня были сомнения в верности жены, хотя, казалось бы, с чего? Кому она нужна? Но оказалось, что любителей подобной экзотики более чем предостаточно. Милана, в свою очередь, подогревала интерес к своей персоне пикантными фотографиями, где свёрнутый улиткой хвостик, напоминал уникальную анальную пробку. В комментариях летели дикие пошлости с примесью гламурного блядства.

«Детка, ты секс-машина, а сзади кнопка включения?»

«Лисичка-сестричка, можно к тебе на чай ЗАСАДИТЬ?»

А Милана? Милана всегда отвечала кокетством на любые знаки внимания. Помечала сальные шутки смайликом сквиртящего кита, будто клеймила их штампом «одобрено». Позже спешно чинила свой рейтинг, лепя сказки о том, что просто хотела меня подразнить. 

А ведь могло быть всё иначе. Может, зря я с Катюхой расстался? Да, она скромная, слишком правильная, до свадьбы ни-ни и всё такое. Но кто сказал, что это плохо?! Перетерпел бы. Дождался. Но я смалодушничал и повёлся на тропический загар, и развратные татушки в виде собачьих лапок на спине.

— Я его отдам, — блондинка стиснула руками объёмный живот. — Мудак изнасиловал меня. Тварь! Пусть забирают маленького ублюдка, а я дальше буду жить!

Очередь немного качнулась вперёд. Я обернулся и увидел позади настоящий цирк уродов. Шестипалые, трехсосочные… Хвостатые. Мерзость…

— Боженька так пометил, — вновь заговорила блондинка. — Хочет, чтобы в Раю мученики нормальными были, а на обычных людей плевать…

— Раю? — Мозг лихорадочно цеплялся за логику, пытаясь сделать этот кошмар хоть сколько-нибудь осмысленным, — А как же инвалиды? С ними что? Последнюю руку оттяпают?

Меня удивило, с какой лёгкостью я принял правила нового мира, в который меня так нагло и без спроса ткнули, словно кота, обгадившего угол с дорогими обоями. 

— Наверное, наши им присобачат, — не оборачиваясь, ответил мне грузный мужчина в сером костюме. — Закон компенсации, мать его…

— Усекни! — раздался приглушённый возглас у Врат. 

Справа на землю шлёпнулась отрубленная голова с удивлёнными глазами. Изо рта вывалился грустно-фиолетовый язык. Видимо, сиамский близнец. Интересно, как они решили, кто из братьев поедет в Диснейленд? 

— Усекни!

На почву жирно чмавкнув упал не сформировавшийся младенец. Под полупрозрачной, пергаментной кожей проступали багровые пятна недозревших органов. «Счастливая» мамаша даже не вскрикнула. Блондинка, что шла впереди, судорожно схватилась за живот, проверяя, на месте ли её собственный плод. 

— Слушайте. Знаю, не моё дело, но это всё-таки ваш ребёнок. Он же не виноват, что его отец насильник.

В поисках поддержки я бросил взгляд на жену, но Милана продолжала смотреть в пустоту. Мимо меня, гигантских Врат и всего, что происходило вокруг.

— От гнилого семени — гнилой приплод, — ядовито брызнула блондинка. — Пусть подохнет… 

Очередь двинулась быстрее. Я заметил парня с шестью пальцами на правой руке, который радостно выпростал ладонь, оттопырив лишний отросток, будто спешил показать годами отрепетированный фокус «а я вот так умею, а вы — нет. Ну, ведь нет же?» Палач отсёк лишнее, и счастливый ампутант зашагал к воротам, тряся уже стандартной пятернёй. Улыбался… Кровь капала с осиротевшей культи, а он улыбался. Видимо, знал что-то, чего не знаю я.

Следом шла невысокая женщина с радужным шиньоном на макушке. Под сатиновым платком незнакомка стыдливо прятала троицу отвислых грудей. Лишняя, висела заметно ниже остальных и выделялась нездоровой бледностью и набухшими венами. 

Какая идиллия. Уродцы с атавизмами и генетическим браком обретают у врат долгожданное счастье. Взмах топора и добро пожаловать в счастливую жизнь. Но я-то здесь с какого боку? У меня нет лишних пальцев, третьего соска, хвоста, который можно сдать в багажный отсек. Что я могу отдать на съеденье гигантской секире? 

— Отдай им свой член. От корнишона пользы — ноль. Импотент сраный.

Опять не её голос… Знакомый, но не Её.

— Милана, ты что?

Она издевалась и раньше. И я не про спермобаков в «Нельзяграме». Милана решила забеременеть, не спросив, хочу ли я становится папашей? Хочу ли иметь сына с поросячьим штопором на заднице? Здоровская семейка, ага. У мамы хвост, у ребёнка хвост. А у папы рога. Ведь я уверен, что это не мой ребёнок…

Слишком много было «лисичек-сестричек» в контактах, оргазмирующих смайликов под пошлыми комментами. Слишком много раз, она возвращалась домой сверкая расплавленной тушью и стёртой помадой на сытой улыбке.

— Ну что, выбрал? 

Я не ответил. Бросил короткий взгляд на Милану: она улыбалась. В её глазах плясало: «ты слабак… ничего не можешь… не мужчина, а куколд». 

Сказал бы, что её нутро оккупировали бесы, но не-е-ет. Там обитают монстры пожирнее. Твари, что всегда лупят по больному. Ведь сейчас в её руках козырь, билет в новую жизнь. А я должен трястись и выбирать, какой частью себя мне придётся заплатить за право дышать рядом с ней.

— Усекни! 

Меня накрыло. Я вновь посмотрел на Милану, на торжествующий оскал и виляющий от радости хвостик. Полоснул взглядом худые пальцы, унизанные кольцами, купленными на годовщины. Вспомнил каждое унижение и насмешку. Она была права: я боялся. Боялся остаться калекой. Боялся отдать ухо и оглохнуть. Просто боялся отдать…

— Усекни! — настойчиво повторил палач.

«Да подожди, ты, пирамидаголовый, твою мать!»

— Мужик, проходи, — раздался за спиной нетерпеливый голос. — Чего тормозишь? Просто ненужное отдай, и всё.

Ненужное… Легко сказать. А что если мне всё нужно. Руки, ноги, пальцы… Да всё. Потому что я не урод в отличие от вас. Я — нормальный. Простой сука среднестатистический. Понятно? 

— Усекни!

Я глянул за спину «усектантам». Из полураскрытых Врат струилось мягкое свечение. Мне казалось, что я ощутил на языке вкус божественных лучей. Что-то по-карамельному сладкое, с нотками абрикосовой пудры. Так пахнет Рай? 

А потом я увидел Её. Мою Катюху…Красотка. Она была одета в белое подвенечное платье. Изящные ступни скрывало мучнистое облако. Рядом с ней стоял мальчик лет пяти. Пухлый, румяный, жизнерадостный. И самое главное — мой. Я это почувствовал сразу. Обычный мальчуган без хвоста и копыт. 

— Усекни! — один из палачей двинул ко мне. 

— Стой… — я задрожал всем телом, вскинул руки. — Стой. Прошу. Я всё сделаю. Сейчас… Подожди. Усекнуть, да? Ненужное отдать. Так ведь? Хорошо… Хорошо… Вот она мне не нужна. Забирайте!

С этими словами я схватил Милану за предплечье, рванул на себя и резко подтолкнул в спину. 

— Игорь! Что ты делаешь? Прекрати!

А вот теперь её голос. Моей жены: Миланочки. Один из палачей сгрёб её в охапку и потащил к краю выступа. Сработало!

— Игорь! Прекрати! Давай вернёмся домой. Я прошу тебя. Что на тебя нашло? Игорь!

Её крики резали натужный гул помех. Странно… На меня она даже не взглянула… От страха решила, что палач в сером колпаке — это я. 

— Не-е-е-ет! 

Её крик заметался промеж отвесных скал и потонул в собственном эхе..А потом пропасть, на краю которой Милана позировала для «чумачечего» кадра, нервно заурчала сытой утробой и замолкла. И всё. Миланы больше нет.

Я повернул голову назад, по-шакальи грустные глаза захотели извиниться. Но там никого не было. Лишь палатка, которую я ставил одну потраченную жизнь назад, перевёрнутая сковорода и, панированные землёй, обгоревшие сосиски вместо осклизлых «абортышей». 

— Усекни…

Один из палачей стянул с головы колпак и протянул мне. Остальные молча и без лишней суеты последовали его примеру. Именно в этот момент я заметил, что у каждого из них было знакомое… Моё… Лицо! Мои глаза, брови, зубчатый шрам над губой и лёгкая асимметрия, которую не замечал, никто, кроме меня самого.

Позади протяжно зевнула пустота, крича всё, что всё идёт по плану, Игорёк, не дрейфь. Я медленно подошёл к краю выступа и посмотрел вниз. 

«Милана уже в Раю — даже платить не пришлось».

Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний, которые я с радостью бы «усекнул». Размытый пафосом нюар с временными метками. Я увидел себя молодого… Двадцать лет. Двадцать пять. Семнадцать? Надо мной — серое небо, под ним лепрозорий, помеченный красными штампами. Не город, а эмблема «РЖД».

Вспомнил свой дебют. Оля Трофимова была директором зоомагазина. Жирнючая похоть и ни грамма косметики. У неё был второй пупок. Сморщенный мясистый придаток, больше походивший на зажившую рану. Она плакала, просила не трогать, врала, что «это единственная память о матери». Дура!

Кадры замелькали быстрее. Я увидел приставучую соседку с заячьей губой, чешуйчатую преподшу из универа с редкой формой ихтиоза. Они тоже в лучшем мире. И всё благодаря мне.

Плёнка дёрнулась, заскрежетала, выплюнув новую порцию слайдов. Белое дерево, кружевной балдахин, а внутри — розовощёкий карапуз. Румяный, холёный, радостный и… двухголовый. Два сознания под нелепым каркасом из неокрепших костей. Мы с братом никогда не были собой. Мы всегда были — нами.

Хирург сказал: «Разделим, выживет — один». Кому вещал этот мясник? Мать слиняла аккурат после рождения, отец заехал в дурку, едва завидев «чудо» на УЗИ. 

У Оли от мамочки вторая пуповина, а у меня от брата уродливый рубец на шее, цветущий фантомными болями. Щиплет и докучливо зудит.

Дицефалы, криопаги, Милана… Я никого не убивал. Это всё он. Братец жаждал крови и преследовал меня повсюду. Требовал не отступать, озорно подмигивал щербатой фреской из детской песочницы, по ночам выныривал из уродливого шрама на шее, изрыгая роковое «усекни». 

Я так до конца не понял, что означает это слово. Приказ, клеймо, окончание инфернальной молитвы, суицидально-маньячный концепт, не имеющий аналогов на общечеловечном? 

Хотелось ли мне полностью избавиться от брата? Да! Но без него я нолик, пустота. Скучный, бесхребетный перверт, страдающий от мигрени и ранимого кишечника. Без него я просто Игорь — набор диагнозов и страхов, не более того… Усекни — не про отрезать. Усекни — про желание решить. В каждом из нас зреет паразит, которого необходимо уничтожить: сострадание, чужая воля, сомнения, желание быть удобным для всех, иллюзия, что любовь можно заслужить. Усекай и живи с тем, что осталось. Первый раз больно, второй — терпимо, третий… На третий ты поймёшь, что топор в твоей руке был всегда, просто раньше ты называл его «совестью».