Поезд опаздывал на сорок минут, и Поль решил, что это хороший знак. Для путешествия в Россию сорок минут фатализма были совершенно необходимы. Он сидел у окна со старым томиком «Преступления и наказания» и смотрел на Россию. Россия пока состояла из мрачноватых сосен, вполне подходивших Достоевскому. Деревянные дома Поль исправно населял стариками, должниками и убийцами. Русских Поль знал исключительно по книге, и это знакомство не располагало к беспечности. Страницы пожелтели, а на полях спорили два Поля — пятнадцатилетний и двадцатипятилетний. Соглашались они редко. За эти годы Россия перестала быть для него страной с границами и стала местом, где, как Полю казалось, его ждала другая жизнь. И вот теперь эта жизнь приближалась. На Петербург у Поля был всего один день.
— Ну, — сказал Поль России, — посмотрим.
Россия ничего не ответила. Она была занята соснами.
Петербург Поля немедленно разочаровал. Выйдя на перрон, он посмотрел вверх с выражением человека, которому продали поддельный товар. Куда делись тяжёлые облака, под которыми нужно бродить по набережной, мучимым бедностью, любовью и нравственным вопросом? Вместо этого стояло прозрачное июньское утро с неприлично ясным голубым небом.
Проводница высунулась из вагона и прокричала кому-то:
— Давай!
Поль остановился. Четыре года он учил русский. Он знал шесть падежей, три времени, два вида глагола и примерно пять способов ошибиться в слове «достопримечательность», но никто не предупредил его о «давай».
Толпа толкнула его в спину, и Поль сказал себе:
— Давай.
А Россия, видимо, приняла это на свой счёт.
В это же утро Екатерина Соколова пыталась попасть во Францию. Франция сопротивлялась.
— Je suis… — произнесла Катя.
На плите зашипело молоко.
— Tu es…
За стеной что-то упало.
— Il est…
На холодильнике красовалась Эйфелева башня, зажатая между квитанцией за электричество и запиской: «Сыр не трогать!»
— Катенька, ты кушать будешь? — спросила тётя Зина, примериваясь ножом к колбасе.
— Тёть Зина, пожалуйста, мне нужна тишина, — попросила Катя.
В коридоре кто-то сказал:
— Барсик, зараза, где тапок?
Тётя Зина развела руками.
— А где я тебе её возьму?
Катя посмотрела на Эйфелеву башню. В её Франции никто не стучал в ванную и не занимал туда очередь.
— Там всё по-другому!
— Ага, — хохотнула тётя Зина. — Кать, люди везде одинаковые.
— Вы ничего не понимаете, — Девушка откинулась на спинку стула и прикусила губу.
— Конечно, — легко согласилась тётя Зина, углубившись в холодильник.
Катя углубилась в учебник.
Поль направлялся в Столярный переулок. Памятники можно увидеть на открытках, а место, где жил молодой убийца, требовало личного присутствия. Через двадцать минут Поль заблудился. Русский язык в учебнике и он же, но на улице, оказались дальними родственниками, предпочитавшими оставаться незнакомцами. Кириллица на вывесках внезапно приобрела завитушки и собственные представления о прекрасном. Поль остановился у канала, и именно тогда судьба решила, что Достоевского с него достаточно.
Сзади звякнул велосипедный колокольчик. Поль свернул в сторону, столкнулся с девушкой, свалился на асфальт. Раздался сухой треск и мир немедленно потерял подробности: дома стали пятнами, прохожие — тенями, а девушка перед ним — силуэтом.
— Merde! — пробормотал он.
— Pardon… Vous allez bien? — спросила девушка с ужасным акцентом.
— Кажется, уже нет, — ответил он туда, где предполагалось её лицо.
Он прищурился, нащупал оправу, в которой одна дужка, судя по всему, уже ехала в обратно Париж, и сказал:
— Вы — светлое пятно.
— Очень приятно, — сказала она.
Так познакомились Поль Лефевр из Лиона и Екатерина Соколова из комнаты номер четыре на Казначейской улице. Катя представляла французов смелыми и безупречно одетыми. Этот был в помятой рубашке и сидел на тротуаре. Поль представлял русских женщин бледными, загадочными и склонными к трагической любви. Эта девушка говорила быстро и смеялась громко. Разочарование было взаимным, что и спасло положение.
— У нас сосед очки чинит, — сказала Катя. — Давайте руку, я вас поведу.
Так Поль оказался в коммунальной квартире. Информация о нем распространилась по квартире быстрее современных средств связи, и на пороге тут же появилась тётя Зина. Она посмотрела на их соединённые руки и подняла брови. Катя затараторила:
— Он француз. Надо, чтобы дядя Миша ему очки починил.
— Он поздно будет, к дочери уехал, — Тетя Зина пригладила волосы и одернула халат.
Поль улыбнулся:
— Bonjour, madame.
Через пять минут он уже сидел на общей кухне перед тарелкой борща.
— Вот, надень мои, — сказала тётя Зина и протянула очки в розовой оправе.
Поль надел их и сразу увидел четыре кастрюли, а потом Катю, с маленькой родинкой возле губ и голубыми глазами.
Он смутился, попробовал борщ:
— Очень вкусно.
— Видали? Француз, а понимает, — сказала тётя Зина.
Через полчаса вся квартира знала, сколько ему лет, зачем он приехал, и почему не женат. Катя считала это одним из главных недостатков России. Поль не был в этом уверен. После двух тарелок борща он разглядывал карту Франции в Катиной комнате.
— Вы там были?
— Нет. Но я обязательно туда поеду, — она дерзко вскинула подбородок.
На полке стояли Дюма, Гюго и потрёпанный разговорник. Из «Трёх мушкетёров» торчал листок с надписью: Je t’aime, ниже перевод, а ещё ниже — «жё тэм».
— А почему именно во Францию? — спросил Поль.
Катя подалась вперёд, глаза ее сверкнули.
— Там все красивые! У людей большие квартиры, они пьют шампанское и, если уж быть несчастной, то лучше в Париже. А Д’Артаньян вообще поехал туда с одной лошадью, а у меня чемодан есть.
Поль поправил очки.
— Что ж, против чемодана мне возразить нечего.
От Франции разговор перешел к Петербургу, и они вышли на улицу. По каналу скользили лодки, на мостах смеялись люди, из кафе выносили столики на солнце. Поль шёл всё медленнее, тщетно разыскивая что-нибудь мрачное. Город был прекрасен, весел и совершенно счастлив.
Поль посмотрел на Катю, остановился и осторожно взял её за руку.
— Вы обязательно поедете во Францию, Катенька. Только, пожалуйста, не ждите Парижа, чтобы начать жить.
Вечер побледнел и стал белой ночью — обманчивой, обещающей любовь с первого взгляда и время, передумавшее идти дальше. И Поль наконец понял, почему Достоевский доверил надежду этому неугасающему свету, так убедительно притворяющемуся вечностью.
Они проговорили всю ночь, узнавая друг друга и не замечая, как любопытство переходит в нежность. Рано утром дядя Миша починил Полю очки. Тётя Зина сунула ему в дорогу пакет с пирожками. Катя поехала его провожать.
Перед самым поездом Поль достал томик Достоевского и написал на первой странице свой адрес в Лионе и телефон. Катя прижала книгу к груди. Франция перестала быть «там».
— Давай, — сказала она.
Поезд тронулся. Катя пошла рядом с вагоном, потом побежала. Поль смотрел из окна, пока она не стала маленькой, а потом не исчезла совсем.
Дома Катя открыла книгу. Под лионским адресом, чуть наискось, Поль приписал по-русски: «Чемодан не забудьте».
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.