В служебной столовой сегодня давали «щи сточные». Вообще-то суточные, но опечатку в меню так никто и не исправил — «всем ведь понятно, что опечатка, и хватит вам, Александр Петрович, шутить на эту тему».
— Тогда мне только второе и компот, — сказал Александр, хотя аппетита не было.
На второе был плов. Компот — обычный, из сухофруктов, похожий на тот, что варила мать, когда не разбивала грешный лоб в молитве.
Рис в тарелке был сероватым и слипшимся. Он напоминал кутью, которую в алюминиевой кастрюле приволокла соседка после похорон.
— Как это без поминок? Уважь мать-то. Третий день — кутью надобно исть. Побойся Бога, Сашка.
— Бога нет, — ответил он и грубо вытолкал бабку из квартиры вместе с кутьей.
Александр выпил водянистый компот, поставил рядом с мойкой тарелку с нетронутым пловом и в дверях столовой столкнулся с Кириллом из выездной бригады.
— Жрать хочу — не могу. Мы, кстати, привезли там тебе, уже оформили. С кататонией.
— Овощ?
— Да не, даже говорит че-то. Иди сам послушай. А что дают?
— Кутью… В смысле, плов. И щи сточные.
— Ну-ну. Ты как, держишься?
— В порядке, — ответил Александр.
— Давай, — Кирилл хлопнул его по плечу и пошел за подносом.
***
Александр бегло просматривал отчет выездной психиатрической бригады.
«Нина Владимировна Коваль, 47 лет <…> Со слов матери, симптомы появились два месяца назад…»
Мать, заходясь от ярости и бессильных слез, однажды крикнула: «Надо было тебя выскоблить, ирода! Побоялась гнева Его, ведь сказано — не убий! Теперь я несу свой крест и не знаю, когда это кончится…»
«С прошлого месяца состоит на учете в ПНД №3 <…> Отмечается ступор, впадение в кататонию, отказ от еды…»
Если он отказывался есть вчерашний суп, мать выливала содержимое тарелки ему на голову, а потом хватала за волосы и возила лицом по столу.
«Считает, что общается с дьяволом…»
Когда мать с ним говорила, в ее глазах дрожали черные ледяные огоньки. Ему было стыдно за свои мысли, но иногда он хотел, чтобы мать умерла в муках. Спустя много лет у нее диагностировали рак желудка, и ее рвало кровью. Он попросил бы у Бога прощения, но тогда уже знал, что Бога нет.
«Учитывая тяжесть состояния, наличие психопатологической симптоматики в виде кататонии, мутизма и бредовых идей, подлежит неотложной госпитализации в психиатрический стационар…»
Врач сказал, что она уходит. Александр взял мать за руку в попытке примириться. Не ради нее — ради себя. «Мам… Я знаю, ты любила меня, по-своему. Я тебя тоже. И я тебя прощаю». Перед тем, как вдохнуть в последний раз, она помотала головой. Он не узнал, к какой именно фразе это относилось.
Он вошел в палату к пациентке. Та сидела на кровати, спокойно сложив руки на коленях, свесив седую и рано полысевшую голову. Остатки волос сальными прядями прикрывали лицо, а кожа обвисла и сильно шелушилась.
— Добрый день, Нина. Меня зовут Александр Петрович, я буду вашим лечащим врачом. Можете со мной поговорить?
Она хрустнула шеей, и он принял это за согласие.
— Вы знаете, почему вы здесь?
Она молчала.
— Хорошо. Какой сейчас год?
Она вдруг взглянула на него. Прикрыв веки, покусала сухие губы, будто готовилась распробовать десерт.
— Она тебя не любила.
— О чем это вы?
— Ты знаешь, о чем. Ответ на твой вопрос, — она улыбнулась уголком рта, и Александр невольно подумал, что когда-то эта женщина была красивой.
Он вышел, бросив «Мы с вами позже пообщаемся». В кабинете вывел в карте привычное — «вялотекущая шизофрения». Этот диагноз годился для всех — и для реальных шизоидов, и для неугодных системе. Он прописал назначения, снял очки и до боли надавил на глаза, пока в них не пошли цветные пятна.
Шизоиды иногда казались ему сильнее и увереннее, чем он. Это бесило.
***
Новая пациентка в первый же день забилась в угол туалета. Санитары нашли ее, когда она сидела на треснувшем вонючем кафеле рядом с дырой в стене. Александр сделал санитарам жест, чтобы ее не пугали, и снова попробовал заговорить.
— Что вы здесь делаете, Нина? Почему не идете в палату?
Она, сияя как именинница, достала из-за пазухи дохлую крысу и нежно прижала к лицу. У крысы была свернута шея. Нина поцеловала ее в нос:
— Когда кто-то, пусть даже такой маленький, умирает, Он улыбается от счастья.
Санитары схватили ее за руки и сильно тряхнули, а крыса упала на кафель грязным мешочком. Пока ее волокли в палату, она изворачивалась и кричала:
— Шагни вперед! Твоя мама, блядь старая, сейчас давится кровью, пока ее кости плавятся в геенне огненной. Она говорит тебе «Шагни вперед»!
Александр чуть дернулся. На секунду его посетила безумная мысль остановить чокнутую и переспросить.
***
В кабинете между стеклами оконной рамы монотонным басом жужжал черный упитанный жук. Это мешало сосредоточиться, но Александр продолжал делать пометки в карте.
«Пациентка проявляет агрессию в отношении санитаров. Опасна для себя и окружающих. Назначен Галоперидол в дозировке 2 мг в/м для купирования психоторного возбуждения, в дополнение к терапии аминазином в дозировке 50 мг в/м»
Нужно было идти туда, где его никто не ждал — домой. Следующая смена была в ночь, но он бы скорее умер, чем признался кому-то, что все еще боится темноты.
Первое, что он услышал, когда следующим вечером заступил на дежурство, была жалоба санитара: Нину Коваль из пятой палаты «не берет галоперидол».
— Такое может быть? Дежурный врач увеличил ей дозу, а она…
— Бывает, — ответил Александр. — Резистентность бывает и к нейролептикам. Я понаблюдаю.
— Мы с Димой всю ночь не спали. И психи тоже. Она орала будто сатана, даже овощи перевозбудились.
— Как успокаивали всех? — спросил Александр, уже догадываясь, каким будет ответ.
— Ну, — чуть смутился санитар, — Дима приложил нескольких, которые громче всех орали.
— Синяков хоть не оставили?
— Да вы что, Александр Петрович, мы же…
— Профессионалы, — подсказал Александр.
— Ага, — неуверенно ответил санитар, не понимая, шутка это или нет.
— Ладно, передавайте смену. Я разберусь.
— Александр Петрович. Этой, из пятой палаты, тоже досталось, но… Она нас не боится.
Повышенная доза галоперидола и впрямь не помогла — в час ночи из пятой палаты стали доноситься вопли. Пока Александр шел по коридору, он слышал, как начинают стонать пациенты.
Эта Нина орала как кошка, которую перемалывают в мясорубке. Когда он вошел, она растягивала удерживающие ее ремни, закатывала глаза и исходила слюной. Ее седые волосы взмокли и прилипли к потному искаженному лицу. Увидев его, она усмехнулась и завопила: «Она тебя не хотела! Она мечтала тебя выскоблить, выскоблить, ВЫСКОБЛИИИИИИТЬ, чтобы тебя разорвали и вынули по частям, чтобы щипцы раздробили твои немощные ручонки и раздавили тупую безбожную голову… Чтобы ты вывалился из матки прямиком на пыльную дорогу, где тебя не заметят и затопчут».
Она выгнулась дугой и визжала. Крику вторили пациенты из других палат, а ее соседка, тихий параноик, вжалась в стену и шептала что-то похожее на «Отче наш».
Двое санитаров с ведром ледяной воды пришли в палату. Александр кивнул. Они окатили ее, отвязали, и один из них двинул ей в живот. Она наконец заткнулась. Ее раздели и выволокли в коридор, где уже стояло несколько задумавших покричать среди ночи — дрожащих, голых, беспомощных и забитых.
Тридцатилетняя «Принцесса» с шизофренией, уже лет пять как заблудившаяся в своей голове, размазывала сопли по лицу и умоляла отпустить ее обратно в палату. «Не знаю, что на меня нашло, я больше не буду, пожалуйста».
Нина встала рядом с остальными, сохраняя гордую осанку и источая странную уверенность. Все затихли и тряслись, а она взглянула Александру прямо в глаза и провела рукой по отвисшей дряблой груди.
— Хочешь меня? Ты изучал психиатрию, чтобы поиграть в Бога и, как любой хороший мальчик, читал про Эдипов комплекс. Я напоминаю тебе твою мамашу? Присмотрись. Зачем ты отворачиваешься? Стесняешься? Я все-таки не твоя мать, не бойся. Взгляни на меня.
И она беззастенчиво обоссалась.
— Отведите ее в палату и привяжите. Я сейчас вернусь, — проговорил Александр, прикрывая рот.
Он не успел добежать до служебного туалета. В уборной для пациентов отсутствовали двери, но его это уже не волновало. Он долго корчился, выворачивая ужин в унитаз.
***
Спустя час он зашел к ней в палату, один. Она больше не кричала, а ее взгляд был ясным, осознанным. Это напугало его больше, чем безумие. Резкая смена тона нередко давала терапевтический эффект, и он сказал, грубовато и чересчур решительно, нервно сжав кулаки:
— Как мама называла меня в детстве? Об этом никто не знает. Давай. Если ты впрямь общаешься с ней, или даже с самим дьяволом, продемонстрируй это.
Нина замолчала и прикрыла глаза, словно от усталости.
— Знаешь, в чем ваша глупость? Вы ищете доказательств существования Бога ли, дьявола, чьей-то любви, но тщетно. Потому что не умеете смотреть в себя. Вы ждете, что непременно кто-то другой должен ответить на ваши дурацкие вопросы.
— Я так и думал, — усмехнулся Александр. Он отвернулся, и она вдруг зашептала:
Тише, Сашка, тише,
Бог и так услышит,
Коли не услышит —
Плачь в другой раз тише.
Бог не внемлет плачу,
Бог один, а значит,
Нас у него много,
Людная дорога
Соткана из плача,
Только он для Бога
Ничего не значит…
Эту присказку-стишок он помнил слишком хорошо. Мать рассказывала ее, когда он смел зареветь, а предшествовал этому подзатыльник. Он старался дышать глубже, но уже себя не контролировал, и замер, разрываясь между желанием убежать или снова заговорить с Ниной.
Нина еле слышно шептала что-то еще. Александр подошел ближе, она чуть выпростала руку из-под ремня, вцепилась ему в запятье и вдруг заорала так, что у него едва не лопнули перепонки: «Твоя мать, старая шлюха, кается перед Богом не за то, что не любила тебя, а за то, что ты СУЩЕСТВУЕШЬ!»
Он отдернул руку и рефлекторно пытался закрыть уши ладонями, но ее слова забирались прямо в его глотку, от чего снова подкатывала тошнота.
— Ты сбежишь, но я найду тебя повсюду. Найду по кресту над твоей головой. Я сделаю то, что не успела твоя мать, и тогда Он улыбнется как дитя.
Запястье, к которому она прикоснулась, горело, а ее крик лишал последних остатков рациональности. Мысли путались. Ему виделось, как мать варится в огромном котле, но не кричит, потому что и там ее рвет кровью.
— Шагни вперед! — завопила Нина, и он сделал шаг. Выдернул подушку из-под ее головы и накрыл ненавистное лицо, на мгновение превратившееся в материнское.
Она дергалась слабо, потому что была привязана, и он не знал, сколько прошло времени, пока не вскрикнул санитар. Нина была все еще жива. Александра это почему-то не удивило. Он не сказал ни слова и шатаясь, прошел в свой кабинет. Его не беспокоили.
***
Заявление на увольнение лежало на столе, еще не подписанное, но это уже было неважно.
Важно было, что жук так и продолжал возиться между стекол. Он стал вялым и почти не жужжал — жизнь в нем потихоньку угасала. Александр подошел к окну:
— Никогда не понимал, как вы туда попадаете…
«Когда кто-то, пусть даже такой маленький, умирает, Он улыбается от счастья».
Окно загрохотало, когда Александр открыл створки. Бережно взял обессиленного жука и выпустил. Тот ухнул вниз, но расправил крылья и сумел полететь.
Александр вышел из больницы, навсегда. У ворот он обернулся и посмотрел на красный символ медицины, подумав: «Ты не найдешь меня по кресту. Не сегодня».
***
Сначала это был просто навязчивый привкус железа. Его было ничем не смыть. Через два дня кровь стала течь изо рта тонкими струйками, а порой хлестала сплошным потоком, но ее никто не видел.
Бывший психиатр шатался по улицам, сталкивался с прохожими и просил у них прощения за свой вид, а они смотрели всегда одинаково — как на безумца. Однажды в хлебном, когда теплая кровь залила весь подбородок и намочила белую рубашку, он спросил у продавца, можно ли воспользоваться туалетом. Продавец тоже не видел крови, но разрешил. Глядя в треснувшее зеркало и отмывая лицо, Александр подумал, что буква «Х» на вывеске «Хлеб» тоже считается крестом, и быстро ушел, споткнувшись на пороге.
Кровь стекала в воду, которую он пытался выпить, и тогда он стал пить кофе — в кофе кровь была не так заметна. Пока он заваривал очередную кружку, он думал о том, сколько же крестов находится прямо сейчас над ним — в соседских квартирах. Пожалуй, слишком много для государства, в котором религию официально запретили.
Кровь скапливалась во рту, если он пытался его закрыть, начинала сворачиваться и сдавливать горло склизким комком.
Кресты были на аптеках, в которые он так и не попытался зайти. Кресты давили ему на голову, и он чувствовал, что жизнь, такая желанная, прекрасная и открытая для других, не хотела его и мечтала выскоблить. Сломать и вытащить щипцами. Он уже был согласен на это, но над могилами тоже стояли кресты. Смерть, как и жизнь, женского рода — вдруг и она его не захочет?
Александр поднялся на крышу своего высотного дома, и кровь остановилась. Он чувствовал умиротворение и даже эйфорию. Ветер показался ему ласковым, словно приглашающим к чему-то. Он аккуратно подошел к краю и вдохнул.
Он думал о том, что можно отменить религию, но не веру. Она живет и расцветает — в каждом слове, в каждой традиции. Поэтому на кладбищах над самоубийцами до сих пор не ставят крестов…
«Я понял, мам», — шепнул он. И шагнул вперед.
ГЛАВНАЯ 