Он узнал о ярмарке, появившейся недавно в его городе, не из рекламы и не из разговоров знакомых, а из той странной, полузапрещённой зоны слухов, которую узнаёшь от совсем не знакомых людей где-то в баре почти за полночь. Их можно узнать по грустным лицам и безжизненным взглядам. И если подсесть к такому, то он тебе украдкой скажет: — Если станет совсем плохо, попробуй найти Корабуса на новой ярмарке.

К тому моменту у него уже был диагноз, аккуратно вписанный в его медицинскую карту ровным почерком врача, диагноз, который не оставлял пространства для надежды, но оставлял слишком много времени для страха, и именно этот страх, липкий и настойчивый, начал разрастаться внутри него всё быстрее, чем даже сама болезнь, превращая каждый его день в ожидание конца, который всё не наступал.

Ярмарка открывалась и появлялась ночью, как появляются вещи, которым не нужно разрешение на существование: она занимала пустырь за городом, где ещё вчера был только ветер и мусор, и который в один день вдруг оказался заполнен огнями, каруселями и приглушённой музыкой, которая звучала так, будто доносится не снаружи, а сразу изнутри головы.

Он пришёл туда почти механически, не пытаясь анализировать происходящее, потому что в какой-то момент логика перестаёт быть опорой и становится лишним грузом, и прошёл мимо лотков со снеками, мимо людей с одинаково напряжёнными лицами, мимо зеркал, в которых отражение запаздывало на долю секунды, пока не увидел павильон без вывески, но с единственным словом, выжженным на доске над входом.

Корабус

Внутри было слишком тихо, и это молчание не было отсутствием звука, а скорее его подавлением, как будто пространство само решило не допускать лишнего, и в глубине комнаты стояла кушетка, освещённая холодным белым светом, а рядом — была фигура, которая на первый взгляд казалась человеком, но при более внимательном взгляде начинала распадаться на детали, не складывающиеся в единое целое.

Войдя, он сразу сел на стул напротив этого существа, потому что почувствовал, что от него этого ждут, и только тогда фигура напротив слегка повернула голову в его сторону, движение было плавным, но в нём не было той естественной грации, которая свойственна живому телу, и голос, когда он прозвучал, оказался сразу несколькими голосами, наложенными друг на друга, создавая не самую приятную какофонию звуков.

— Ты пришёл за временем.

Он кивнул в ответ, и это движение показалось ему чужим, как будто его тело уже начало реагировать раньше, чем он принял решение.

— Время есть, — продолжил голос, — но за всё надо платить.

Он хотел спросить, что это значит, но слова не успели оформиться, потому что в сознании уже возникло примерное понимание, холодное и ясное, как если бы ответ был вложен туда заранее.

— Ты получишь столько, сколько сможешь удержать, — сказало существо. — Но оно не будет полностью твоим.

Он даже не думая особо и стараясь дальше не вникать — согласился, и когда всё закончилось, он не смог бы точно сказать, что именно произошло, потому что не было ни боли, ни яркого ощущения, только краткое чувство, что внутри него что-то стало плотнее.

Первые дни были почти счастливыми.

Слабость отступила, дыхание стало ровнее, и мысль о смерти, ещё недавно заполнявшая всё пространство, вдруг отодвинулась, уступив место осторожной надежде, которая росла с каждым утром, в котором он просыпался живым и не больным.

Но вместе с этим начали приходить сны.

Они не были похожи на обычные сновидения, потому что в них не было ощущения своего «я», только поток чужих переживаний, в которых он участвовал без возможности повлиять: чужие комнаты, чужие лица, чужие страхи, и каждый раз — чувство, что это не воспоминание, а продолжение чего-то, что ещё не завершилось. Что он видит сны других людей.

Постепенно сны начали просачиваться в реальность.

Он ловил себя на том, что знает вещи, которым неоткуда было взяться в его голове, что его руки выполняют привычные, но вообще ни разу не его движения, что в зеркале на мгновение возникает лицо, не совпадающее с тем, которое он ожидал увидеть, и это расхождение, сначала едва заметное, стало усиливаться с каждым днём.

Однажды утром он проснулся от ощущения удушья, настолько реального, что тело судорожно пыталось вдохнуть, но воздух упрямо не входил в лёгкие, и в этой панике, в этой абсолютной уверенности, что это конец, вдруг мелькнула мысль, чужая, но отчётливая: это не твоё время.

Он выбрался из этого состояния так же внезапно, как и вошёл в него, но после этого сомнений не осталось.

Он не просто получил время. Он получил остатки чужих жизней. Взял взаймы годы совсем незнакомых ему людей, не думая о других подписав договор с дьяволом.

Решив, что так с таким осознанием жить он не может, силой воли решил вернуться к Корабусу и расторгнуть договор. И когда он приехал на ярмарку, она уже не казалась странной, потому что теперь он видел её иначе: не как набор аттракционов, а как систему, в которой всё было связано, и люди, и свет, и сами павильоны, словно являлись частями одного механизма. Цвета были иные, декорации незнакомые. Словно она поменялась на 180 градусов.

Корабус ждал всё там же.

— Ты всё-таки понял, — сказал голос, и в нём не было вопроса.

— Я хочу вернуть всё вспять, — произнёс он, чувствуя, как слова даются с трудом, будто сопротивляясь.

Фигура слегка наклонилась вперёд, и в этот момент он увидел, что «лицо» состоит из слоёв кожи, наложенных друг на друга, как если бы кто-то пытался собрать его из лиц разных людей.

— Вернуть можно только целое, — ответило существо. — А ты уже не целое. За всё надо платить.

Он отступил, ощутив острый приступ паники и еле подавив его в себе, и развернулся, чтобы уйти, но у выхода уже стоял человек.

Молодой, почти здоровый на вид, с тем выражением лица, которое он слишком хорошо узнавал, потому что видел его раньше — в зеркале у себя в ванной утром, до того, как пришёл сюда первый раз.

Это был новый посетитель.

Он смотрел прямо на него, ожидая ответа, как будто тот уже занимал место по другую сторону сделки, и в этот момент пространство словно сжалось, вытесняя все лишние варианты, оставляя только один.

Позади раздался голос, мягкий и настойчивый:

— Помоги ему.

Он попытался сказать «нет», но звук не вышел, потому что горло сжалось не от страха, а от чего-то более плотного, более чужого, и когда он открыл рот, слова пришли сами, выстроившись в знакомую, уже произнесённую кем-то фразу.

— Ты пришёл за временем

И в этот момент он понял, что ярмарка не продаёт время, не спасает и не наказывает, а лишь собирает, аккуратно и терпеливо, превращая людей в материал, из которого затем формируется следующее предложение, следующая сделка, следующий голос.

А где-то глубже, за пределами видимого, продолжает наблюдать сам Корабус, не как чудовище или дьявол за кулисами, а как процесс, в котором жизнь никогда не принадлежит тому, кто её проживает, а лишь временно проходит через него, оставляя после себя след, который затем используют другие.