Сажусь на краешек кровати и кладу руку тебе на грудь.
Пять-восемь ударов сердца, и ты вздрагиваешь, гнёшь спину и приоткрываешь губы. Скрип пружин слишком тихий, чтобы вырвать из хватки Морфея тебя или того, кудрявого, что похрапывает рядом. Глянул бы на него — мигом бы разозлился, потому всё внимание обращаю к тебе.
А ты чувствуешь чужое присутствие. Вижу, слышу. Глазные яблоки мечутся под стиснутыми веками, ресницы дрожат. И зачем завивала их, дурочка? Мне нравилось так, как раньше. Сколько бы лет ни прошло, навсегда передо мной ты молодая, красивая. Уголки глаз смотрят вниз, ресницы прямые и длинные, губы все в трещинках: кусаешь от тревоги, порой до крови кусаешь. Улыбаешься мне… Правда, мне?
Если путаюсь, ты простишь: поймёшь, что любой шаг за границу требует платы.
Мои пальцы сжимаются, переползая на шею. Ты вздрагиваешь сильнее и разеваешь рот. Наутро так объяснишь всё супругу: «Опять напало. Только задремала, даже сна не успела дождаться, а оно опять пришло. Лежала и не то что пальцем двинуть, вдохнуть не могла».
Зовёшь меня сонным параличом. Ну, звучит красиво. Памятью о собственном имени я откупился давно и теперь вряд ли смогу сказать, кем окрестили. Крестили ли? Не знаю, не знаю. Возможно, ты скажешь? Может, прошепчешь? Ради меня.
Ночь чудо как хороша. Стрекочут сверчки. В трёхстах метрах от окна грохочут колёса электропоезда «Москва—Санкт-Петербург». Знакомый перестук, как считалочка: вышел месяц из тумана, вынул ручку из кармана, написал тебе стишок, и далее по порядку. Вот это я не отдам паромщику, не хочу. Имя — чёрт с ним. Лучше скажи, помнишь ли прогулку в четыре утра по крышам Васильевского? А может, тот день, когда я купил тебе томик Верлена? Первым я был у тебя. В плане, ха-ха-ха, символистов.
Язык западает, вот-вот проглотишь. Нет.
Нет, нет!
Момент упущен. Я наклоняюсь к твоим губам, теряю равновесие и падаю вверх. Таю в сумраке, из которого вылез. Из которого вернусь, обеща…
***
Скоро ты скажешь этому человеку, что научилась со мной бороться.
Похвастаешься, мол, достаточно просто представить себе гипервентиляцию лёгких, и мозг осознáет, что всё-таки доступ к кислороду у него есть. Дыхание возвращается, ужас стекает по тонкой ночнушке, а с ним исчезаю и я. Подобному трюку легко научиться, когда ходишь к терапевту.
Муж покивает. Эту байку он уже слышал, и не раз, но плевать хотел. А ты ведь права. Пока жил на Декабристов, видел девчонок с глазами горящими, весом лишним, если поймёшь, о чём я, и головами, пролеченными до самого донышка. Часто трещали о незакрытых гештальтах, РПП, КПТ, чат ЖПТ и прочих высоких материях. Так я понял: все, от психолога до дубового нейроответчика, говорят одно и то же. Мозгу же всё равно, видишь ты или представляешь: гормональный ответ будет один. Пройдёт по телу, даст ему встряску. К слову, так и с оргазмом можно. Подышишь маточкой, вообразишь его руки там, внизу, и вуаля!
Позволь коснуться тебя ещё раз.
Дай мне побыть твоим гормональным сбоем.
Пружины скрипят, когда я сажусь на кровать — но вовсе не под моим весом гнётся матрас. Мечешься. Задыхаешься, дурочка. Ну, потерпи, потерпи. Эта ночь — поганая: льёт дождь, мелкий и мерзкий, из тех, что только взбивает бетонную пыль и портит воздух запахом псины, жухлой травы и резины с покрышек «народных автомобилей». Постараюсь немного скрасить.
Колика пронзает твоё тело. Бледные ладони тянутся к шее, да как-то вяло. Неудивительно: хватка Морфея покрепче моей. Ты корчишься. Сбиваешь одеяло в бамбуковый колтун и ложишься на бок. Зубы скрипят, когда мои ледяные пальцы проводят по плечу, касаются локтя и падают на бедро.
Этим утром ты проснешься, кусая подушку, насквозь мокрую от слюны, слез и пота. Ты скажешь ему, мол, подобного раньше не было. Что во сне вновь увидела тень из своего прошлого.
Как там его звали?
***
«Он снова стоял и смотрел на меня. Укоризненно так, будто бы я и правда виновата. Но я же не виновата», — бормочешь до самого вечера.
У вас с супругом на двоих — пара часов от побудки до офиса, плюс ещё полтора — от ужина до постели. Каково это, быть родными и одновременно чужими друг другу? Кажется невыносимым, не хочу даже представлять, насколько. В этом, похоже, и есть главное преимущество моего сумеречного положения: быть с тобой от полуночи и до рассвета. Паромщик ржёт, падаль, да ему не понять. Сколько там тысяч лет он гребёт веслом? Пять, десять? Вот только он никогда не жил. Не любил. Не страдал. Не завидовал.
Он не знал, каково это — возвращаться.
Хочется приходить чаще и чаще. Морщинки делают тебя такой красивой. Ты засыпаешь с наушником, и я понимаю: часто ты слушаешь те же мелодии, что мы делили, будучи вместе. Ну, как вместе.
Помнишь деревню художников в Москве? Помнишь уродливый чёрный дом, у которого стоял «Порш»? Мы тогда посмеялись и ушли глубже в спальный район. Тополя, точно вспоротые плюшевые игрушки, роняли нам на головы пух. Ты спросила: «Мы ещё свидимся?»
Да, чёрт подери, да.
На Пасху у меня появилась идея. Странно, что только сейчас появилась: видимо, стоило вымарать из головы почти всю свою жизнь, чтобы освободить место под что-то действительно важное. Пограничный дар. Так бы назвал его, будь до сих пор в силах держать ручку или писать кривые строчки с претензией на поэзию. Увы, не могу: руки сотканы из тумана и еле видны в звёздном свете.
Сижу над тобой и смотрю. Плачешь сквозь сон: думаешь, снова пришёл обвинять, уличать да стыдить. Нет, дурочка, прав твой человек: я сам. Сам я всё сделал. И нашли меня так, как я и хотел: в красивом костюмчике, с бабочкой, как в лучших опереточных. Подальше от тебя… Чтобы что, уж не вспомнить. Вряд ли чтобы от слёз уберечь.
Я теряю контроль, и ты до утра свободна. Бурчишь что-то и запрокидываешь на мужа руку. Одеяло сползает, обнажая усыпанное родинками плечо.
***
Раз. Два. Три. Четыре утра.
Красивое число это ваше «четыре». На востоке его любят особой любовью.
Я встаю на кровать во весь рост. Приходится чуть склонить голову на плечо, чтобы не задевать люстру. Смеюсь прозрачно. Задеть, право слово… Откупиться бы этой юмореской у паромщика, да поздно. Этой ночью он забрал лучшее, что во мне было.
Вы оба спите. Я б подоткнул тебе одеяло, но не смогу пока что. Ты уж дожди-ись меня, милая.
Делаю шаг, потом ещё один и, широко расставив ноги, сажусь на твоего мужа. Прямо на грудь его волосатую.
Пройдёт пара-тройка минут, и теперь он начнёт задыхаться. Кадык заходит вверх-вниз и замрёт, точно перехваченный сумрачными пальцами. Лицо потеряет в красках и посинеет, затем побледнеет. Пока тело его будет содрогаться в конвульсиях, я придержу чутка: ещё заденет тебя и оставит синяк. Не-ет, этого мне не на-адо.
Мне хочется лишь, чтобы ушёл он, а я остался. Тот, что стережёт границу, сказал, мол, так можно. Ржал как кентавр, но был убедителен, а я кто такой, чтобы не верить? Так во-от. Супруг твой уснёт, я упаду в него и проснусь. И обниму. Вот так всё просто. Ты веришь?
Веришь мне, милая?
А пора-а бы. Ведь теперь я всегда буду с тобой.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.