Пять дней назад истоптанный сланец Германа заплутал в коридоре где-то между кухней и санузлом. Такие пропажи — гиблое дело. Проще было отыскать в обувнице другую пару тапочек или попросить племянника купить новую. Хотя… Дядину пенсию Максим тратил исключительно на куриные яйца. Они же были единственными обитателями мезозойского «Саратова» с причудливыми наростами пакового льда в морозильной камере. Но ввиду полного отсутствия зрения Герман не мог пожарить глазунью или сварить их в мешочек. Даже горячо любимый гоголь-моголь теперь казался большой проблемой: сахар может, и прятался на одной из антресолей рядом с варочной панелью, но найти его не представлялось возможным. Поэтому приём пищи мутировал в скромную аскезу: приходилось глотать сырые яйца без соли и запивать их тёплой водой. Благо чайник имелся.
Герман сорок пять лет проработал в сварочном цеху. «Зайцев» словил на целый зоопарк, за что и поплатился. Катаракта, дистрофия роговицы и как итог — полная слепота к семидесяти годам. Смотреть за ветераном труда оказалось некому. Из родни только Максимка, которой с нетерпением ждал, когда же освободится уютная однушка в спальном районе.
За много лет Герман так и не обзавёлся семьёй. Всё потом да потом. Друзья с работы пару раз насильно водили на смотрины: не срослось. Едва появлялся мизерный намёк на симпатию, Герман внутренне сжимался и не мог нормально говорить. Несуразно мычал пошлости про липкую погоду и боксёрские бои…
Максимка тоже руку приложил к холостяцкому счастью. То и дело сыпал колкостями о мелочной женской душе:
— Дядь, ты очумел? Им только твоя квартира и нужна.
И Герман верил. Потому что верить намного легче, чем надеяться. Восьмой десяток, а из женского пола в доме только грязь и деменция.
А неделю назад приключилось и вовсе нечто странное. Герман услышал, как за стеной кто-то поёт строки знакомой песенки из детства.
Снег идёт, свечи тают,
Старость детство поджидает,
У матери была заводная игрушка «Ангел новогодней мечты» с похожей мелодией. Но песню за стеной исполнял живой человек. Когда-то там проживала Тамара Селиванова, довольно перспективная в прошлом певица, но рак выжег связки под ноль, превратив её в бесталанного мима с «худым» репертуаром. Может, это дочь Тамары музицирует?
Герман день за днём бродил вдоль стены с кирпичным пенопленом, в надежде вновь услышать мотив из далёкого прошлого. И как-то раз, перебирая пальцами пузырчатые швы импровизированной кладки, он нащупал странную продолговатую щель в стене. У Германа ушло какое-то время, прежде чем он понял, что обнаружил дверной проём, которого здесь быть просто не могло. Он осторожно толкнул край полотна, и щель послушно раздалась в разные стороны.
— Кто здесь? — послышался из темноты изумлённый женский голос.
Герман обрадовался, что каким-то чудесным образом оказался невидим для хозяйки квартиры.
— Я услышал, как вы поёте. Так красиво. Извините, если напугал. Я Герман.
— Пою? Я? А-а-а… К сожалению, я не умею петь.
— А как же…
— Это поёт одна моя хорошая знакомая.
— Тамара?
— Да, Тамара. Вы знакомы?
— Она моя соседка. Была… Давно её не видел. Вот только у неё голос пропал из-за болезни… Как же она поёт?
— Душой…
«Душой? Душой… Душой!»
Герман представил, как из груди Тамары на волю вырываются изящные мелизмы и сочное вибрато. Душой…
— Но как это…?
— Я помогла ей.
— Вы?
— Да. Не пугайтесь, Герман, но дело в том, что я потомственная ведьма.
— Ведьма?
— Гадалка, ворожея, экстрасенс, — женщина дружелюбно хихикнула. — Если вам так удобнее. Беда лишь в том, что услышать Тамару могут только такие же лишенцы, как она сама. Вот у вас, допустим, какой недуг?
Герман слегка замешкался. Ему захотелось сослаться на домашние дела и закрыть несуществующую дверь, но губы сами прошептали:
— Я слепой…
— Вот как… И вы пришли за помощью? Хотите снова видеть?
Герман хотел ответить нет, но тут же спохватился. Что «нет»? Нет, не пришёл за помощью или нет, не хочу снова видеть. Он нуждался и в том и в другом. Очень нуждался.
— Да. Хочу.
— Я помогу, но мои возможности ограничены. Глаза не верну, но могу подарить образ или место. Бабочки на ветках сакуры, хвойный лес зимой, Эйфелева башня. Куда хотите?
Герман задумался. Если и проживать остатки жизни в иллюзии, то в такой, где будет по-настоящему счастлив. Со стенами собственной квартиры он распрощался ещё в начале болезни. Ни жены, ни детей. Домашних животных и тех нет.
И тут в груди кольнуло, из глубин памяти всплыла приятная душе картинка.
— Я хочу видеть домик в лесу. Зимой. Чтобы снег хлопьями. Много снега. Зима вокруг и Новый год.
Ведьма задумчиво хмыкнула. Послышался скрип стула и цокот каблуков по деревянному полу, зазвенело стекло. Герман решил, что колдунья ищет колбу со снадобьем, которое откроет дверь в счастливое детство. Ура!
— Нашла. Всё, как ты описал. Готов?
Герман тяжело вздохнул, силясь обуздать накат тахикардии.
— Готов. А сколько…
— Нисколько, — отрезала ведьма. — Ты поверил и этого достаточно. Просто скажи громко: «Я хочу домой!»
— Я хочу домой!
Мир треснул. Откуда-то изнутри просыпалось тепло, прошило насквозь и расплескалось по венам жидким огнём. Пол убежал из-под ног, Германа перевернуло, закрутило и швырнуло во что-то холодное. Снег… Да, это был снег. Настоящий! Но самое главное, что Герман видел его! Так же, как видел сосновую рощу, щедро присыпанную пушистыми хлопьями. Где-то неподалёку чадила печная труба охотничьего сруба. На крыльце дома мерцала пёстрая гирлянда, и её разноцветные огни беззаботно плясали на рыхлых сугробах, отражаясь в каждой снежинке.
Герман раскинул руки и побежал. Захотелось обнять колючие деревья, вдохнуть морозец и липкий запах хвои. Он пролетел между ветками, намереваясь глубже погрузиться в сосновую глушь, но вместо этого снова на мгновенье ослеп. Лоб обожгло болью. Герман рефлекторно выпростал руки, и те упёрлись во что-то твёрдое и очень гладкое. Он отшатнулся, потёр ушибленное место и поднял глаза. Стекло! Повернулся налево, сделал шаг — снова стекло. Направо — тоже. Герман со злости ударил кулаком, и ледяная гладь глухо и мерзко загудела.
Внутри всё оборвалось… Он часто задышал, прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть, что же скрывается за его пределами. Увидел… Большую, просторную комнату с бесконечными рядами стеллажей. На массивных деревянных полках громоздились стеклянные шары с пейзажами, статуэтки, деревянные домики и цветы в прозрачных купольных гробах. Ветки сакуры, леса и сказочные замки, Эйфелева башня…
Снег идёт, свечи тают,
Старость детство поджидает,
Это была она. Та самая песня-ловушка. Совсем рядом. Герман заскользил вдоль стены, повинуясь, зову как, тогда в своей квартире. Перед глазами поплыли годичные кольца полки из отполированного ясеня, а затем… Затем он увидел фигурку «Ангела новогодней мечты». Белокурая девушка в длинном платье, расшитом серебряными нитями, восседала на позолоченном троне, прижимая к фарфоровым губам изящную свирель. Она пела душой? Может быть, но в глазах оживлённых болью ни единого намёка на праздник. Нет. Её глаза пытались кричать. И Герман смог услышать клич рождественской певуньи. Это было несложно — ведь там всего три слова:
«Я хочу… домой!»
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.