(Полёт Создателя)
Он придумал вакуум-арт прошлым летом, после того, как у него не осталось литературной надежды.
Пожилая редакторесса в агатовых бусах накануне устроила ему отповедь, заявив, что его поэма слизана с «Реквиема».
— Понимаете, дорогой мой, ну, поменяли вы время, ну, поменяли героя, но я опять вам говорю: не вы в муках родили её… не вы!
Вокруг Грина словно откачали весь воздух, он даже не расслышал вот это «не вы родили», даже не понял сперва, как близко агатовая подвела его к Открытию…
В жаркой спаленке Викиного дома, обливаясь потом над рукописью, он и отдалённо не представлял всей страшной глубины вселенских пазух, которые ему вскоре предстояло вывернуть.
Идею вакуум-арта подсказала банальность — замершее время перед грозой. Однажды в полдень он очнулся за письменным столом. Он уже ничего не соображал после бессонной ночи, тупо смотрел в окно, щурился, не мог понять, что там, снаружи, не так. Насилу отлепил мокрые предплечья от столешницы, поднялся, подошёл, посмотрел вниз.
Вика лежала в шезлонге под старым дубом; на бёдрах её устроилась чихуахуа — последнее Викино приобретение, делающее её похожей на «знатную леди». Рядом с Викой под сенью дубовой листвы — столик, на нём — старая газета, миска с протёртой морковью, стеклянный кувшин с молоком. Вика макает мизинчик в кувшин и подносит к мордочке чихуахуа. Шавка жадно распахивает розовую пастёнку и смешно пытается проглотить Викин палец, и кажется: она намерена проглотить всю Вику целиком!
В ящике стола у него лежит макаров. Стянуть с кровати простыню, обмотать вокруг головы, поднести пистолет к виску — трах! — и Вика с шавкой бесследно исчезнут. Их затянет в дыру, что образуется на месте него. Засосёт и Вику, и шавку, и морковь с дубом, и дом — весь мир пропадёт, как и не было. Вот только всё это уже случалось, всё придумано до него. А требуется новое. Редакторесса так и сказала: «Понимаете, не вы родили».
Он глядел, сощурившись, на сладкую парочку внизу, на алчную шавкину пасть, что пыталась захватить Викин палец, и вдруг понял, что все проблемы мира — от слабых, неталантливых существ вроде Викиной шавки. Вроде самой Вики, желающей сделаться «знатной леди», вроде него, Василия Гринько, желающего поэтической славы. Мир — что пожелтелая газета, её можно разворачивать до бесконечности, и тот будет пухнуть, становиться всё более рыхлым, нелепым. Каждый разворот множит, множит старое! Невозможно придумать новых стихов, новое искусство, повторяя те же движения! Нужен вакуум, чтобы газетка сложилась.
…Подлинная энергия кроется в сворачивании, схлопывании мира обратно, до точки! И последним будет тот, кто решится на это, — ХУДОЖНИК! Начать процесс проще простого. Надо только проделать первую дырку. К примеру, взять ластик и стереть чихуахуа. На том месте, где она лежала, у Вики на бедрах образуется дырка. За ней ничего не будет — ни шезлонга, ни травы, ни земли, только сосущая ПУСТОТА. Он представил изумлённые Викины глаза, в них — растерянность, испуг, боль. В этом распухающем мире всё построено на долбаной любви. Вика ужаснётся потере своей подружки.
Но в следующую секунду в дырку от шавки затянет и Вику, а следом — столик, шезлонг, коралловые стружки моркови, молоко, дубовые листья, небо, дом — всё, что Вика любит, и всё, что любит её. И его затянет, если он будет Вику любить.
Так вот, он не будет любить! Он постоит в сторонке!
А что, если сразу стереть Вику?!
·······································································································
Он сделал это в январе четырнадцатого, спустя полгода, когда разгорался майдан.
Накануне Вика готовила коктейли Молотова с платком на лице, чтобы её не смогли опознать по камерам. Записи с камер, трансляции СМИ силовики использовали, чтобы ловить самых буйных, а затем устраивать над ними суд где-нибудь в лесочках под Киевом. На счастье, Вика догадалась закрыть платком лицо. Чего она не учла — так это, что Грин, благодаря вакуум-арту, уже начал превращаться из гусеницы в великолепного махаона.
Ночью, пока Вика, навоевавшись, дрыхла без задних ног, он написал на неё короткий изобличающий текст. С рассветом, добравшись пешком до правительственного квартала, до воняющей горелым пластиком улицы Грушевского, передал — зашвырнул вместе с увесистым камнем — письмо прямо к омоновскому штабу. А через час, когда открылись почтовые отделения, отправил ещё один экземпляр в Службу безпеки.
Вику арестовали на следующий же день. А через полтора месяца, в феврале он уже забирал её — тяжёленькую, остро пахнущую морилкой — из крематория. Тогда, что и говорить, он всё-таки дал слабину. Прижал урну к груди — до боли, так что острые рёбра впились в грудную кость — и заплакал. Заплакал, как мальчик, глядя на весеннее, дымящееся под солнечными лучами поле… На днях прошёл снег; с крыши морга капало… И само собой всплыло нежданное, из перелицованного летом:
Нехай с неподвижных и каменных век,
Как слёзы, стекает истаявший снег…
Чёртово прошлое! Пожелтелая газетка! И тогда же, ничего не видя перед собой, кроме радужной какофонии из солнечного света и слёз, поклялся, что смерть Вики была не пустой, он дойдёт до конца, во что бы это ему ни встало…
Минуло четыре года, и вот он — атаман, глава Республики, богатого и дюжего острова посреди слабого государства. На деньги от многочисленных «предприятий», он помогает ветеранам, вдовам, родным и близким героев. А ещё снимает кино, равного какому никто никогда не снимал и вряд ли снимет.
Специально для кино из полесских сосен, проводов и бетона выстроена башня: сто пятьдесят метров над уровнем не обременяющих себя высокой рефлексией существ. На верхушке её — блюдо в виде фрагмента Институтской улицы, где в незабвенном январе четырнадцатого творился расстрел. Завтра премьера; критики и искусствоведы съехались со всего света! Завтра он скажет на камеры прочувствованную речь, а потом запустит спектакль, в кульминационный момент коего случится первое Схлопывание. С заминированной верхушки, с самого блюдечка вознесётся на небо новая Небесная сотня. Это снимут десятки камер. С земли, с неба, со штативов, с дронов. Герои, отобранные им с помощью Вакуума, драгоценными камушками танцующие на его редакторском сите, окажутся впечатанными в вечность, словно ракушки в горную породу. Он заставит этот мир родиться наоборот! Запихнёт обратно вместе с критиками, искусствоведами и прочими чихуахуа в растакую утробу! Над великолепным полотном десятилетиями будут ломать голову в Нью-Йорке, Берлине, Сорбонне. Жаль, что он этого всего не увидит! Хотя как сказать… Не увидит глазами — ну так увидит духом. Будет стоять рядом с Богом на французском балконе, смотреть на Землю и дышать средиземноморским воздухом.
Завтра, в кульминационный момент, ему помешают… грызуны. Они перегрызут, вернее — уже перегрызли провода, и, когда он попытается рвануть верхушку, — взрыва не случится. Убитый чудовищным фиаско, он возьмёт урну с Викой, прижмёт к груди — до боли, чтобы острые рёбра впились в грудную кость, — возьмёт с собой Вику и сиганёт с башни. Под камеры. Которые снимут полёт — Le Vol de Createur — c земли, воздуха, со штативов, с дронов… О Ваккум-арте люди прочитают в его дневнике.
Все права защищены. Копирование и распространение текста без согласия правообладателя запрещено.